— Валяй, валяй, красавчик, попаши... Эй, Чабанов, Леха, — кликнул Серега тракториста, возившегося у своего плуга, — нам подмога пришла. Прицепщик, с иголочки прямо.
Подошел Чабанов. Показав испачканные руки, не стал подавать их, а тронул шапку — так поздоровался. Годами он выглядел старше других, плотнее был телом, строже лицом. Он-то и показался Феде бригадиром.
— Я и прицепщиком, понятно, могу, только... — и Федя замялся, засовестился перед ребятами, обступившими его неполным кругом.
— Можешь, можешь! Документа не потребуем, — крутил свое Жидков. — Ты, Леха, иди ладь свое дело. А тебеш как зовут-то?
— Федя. Федор Кузякин.
— Федя-Федор — запомним. Кузякин — не обязательно, тут — не отдел кадров. Так вот, красавчик Федя-Федор, мы перво-наперво должны принять от тебя экзамен по абсолютно безопасному техминимуму...
Не понял Федя, почему ребята вдруг засмеялись и разошлись к кострам дожигать солому.
— А разве ты бригадир? — вовсе смутился Федя.
— Я такие этапы обхожу, красавчик, — закривлялся Серега, — моя карьера на плуге да на бороне раскатывает... Так вот: пока мы тут с соломой разделываемся, ты смотай-ка во-он туда. Видишь ригу у деревни? За ней картофельные бурты. Раскопай и с полпуда картох приволоки. А пойдешь мимо птичника, парочку рябых прихвати осторожненько. Понял? — Серега слегка тряхнул Федю за плечо. — Мотай, мотай, пока костры не загасли.
Печеная картошка — штука заманчивая. Да и во рту ни крохи с утра... Зашагал Федя к деревне. Непонятно стихло в поле. Куда-то укатился ветер. Костры подняли свои космы кверху, задымили пуще прежнего. Тракторы продолжали стоять, а под ними изнывала омертвелая с перележки, не паханная с осени зябь...
Федя возвратился нежданно быстро. Парни-трактористы не то что обрадовались, а скорее удивились поворотливости и смелости Феди. Подойдя, тот сбросил с плеча котомку с картошкой, поставил корзину-плетенку. В ней ошалело билась пара облинялых кур.
— Ну и смел же ты, красавчик, — отрывая и бросая в костер куриные головы, проговорил довольный Серега, — словно с базара шел... Это ты, брат, на Семена-сторожа не напоролся, а то он проштопал бы твои портки из бердаша. К девкам не захотел бы потом...
Федя рассмеялся вместе с ребятами, дружно окружившими костер. Живо состряпали завтрак. Все слегка подгорело, но оставалось вкусным.
— Теперь можем и квалификацию определить по всей форме, — скалился Жидков, доедая курицу. — Наш зеленый Федя-Федор вполне зрелый механизатор!
На этот раз никто не засмеялся. Феде тоже надоели шуточки губастого Жидкова. Он нехотя доел свою долю печеной картошки и, поосмелев, спросил, кто из ребят возьмет его к себе в напарники. Или он сейчас же уйдет.
Этот ультиматум всего больше относился к Жидкову; и тот понял, в чем дело. Диковато покосился на ребят, потом уставился на Федю. Облизывая пальцы, раза два хмыкнул, но перемолчал. Зло все-таки скоро вырвалось: он сграбастал кошелку с перьями и бросил ее в костер. Та вспыхнула, словно была в бензине. Федя еле увернулся от лохматого пламени, вскочил на ноги.
— Как ты смеешь чужую?! — взвыл, чуть не плача, Федя.
— У нас чужого не бывает, все — колхозное, красавчик, — вяло, врастяжку проговорил Жидков, продолжая ковырять пальцем в зубах. И уже свирепо, словно он в самом деле бригадир, приказал: — А пахать будешь у Сереги Жидкова, сменщиком. Знаешь такого? То-то!..
У Феди было зло, не было силы. У Сереги, наоборот, в лопатках, в крутых плечищах, в тупо и крепко поставленной шее погуливала силенка. И незачем было ему кричать и злиться. Он давно отозлился на все, перебоялся свое, что положено молодости, и теперь с наслаждением любовался своим превосходством над совсем еще юным трактористом. Ему будто нравилось, что Федя начинал ненавидеть его. И тише, как бы заговорщически, стал наставлять будущего сменщика:
— Ветер воет, трактор воет, да ты еще выть норовишь — куда это годится?.. Приплетайся-ка сюда к вечерку на смену. В ночную-то ох как много зла и горячки понадобится. Вишь, какой косячок нам с тобой достался...
Ребята идут к своим тракторам: или надоело бездельничать, или застыдились перед временем. Солнце разрослось в полнеба, и его уже не было видно в пылу собственных перекаленных лучей. В такой час слышнее стонет земля с перележки, грозится недородом.
Знал об этом Федя, знал от стариков и от своих учителей в мехшколе. Захотелось было ему как-то упрекнуть и ребят и самозванца — бригадира Жидкова (через них земля стонет), но раздумал: сам же притащил этих полуобщипанных кур, картошку, сам ел-облизывался заодно, транжиря хлебное время... Нет, не осилил сказать такое вслух. Злая и едкая думка переползала теперь на самого себя и только чуть задевала ребят, которые черт знает зачем потакают блатному Сереге.
— Ладно, я приду в ночную, — норовя выдержать тон Жидкова, проговорил Федя.
