К шалашу вернулись, когда совсем стемнело, а из-за луга, что на противоположном берегу, начала подниматься луна. Она быстро пошла вверх, словно кто-то из ребят ловко поддал футбольный мяч из светлой лосевой кожи. Пашке даже понравилось. Хоть и устал, стоял, любовался и, кажется, ждал, что вот-вот мяч упадет вниз, прямо в Локну. Лохмач рядом, потираясь о мокрые от росы штаны Пашки, тоже смотрел на луну теплыми собачьими глазами и тоже будто ждал, когда она свалится в воду, чтобы броситься за нею...
— Озяб, наверно, полезай скорее в шалаш, — сказал дядя Андрей. Сам пошел опустить кубарик с рыбой в воду.
Когда вернулся, Пашка уже лежал на подстилке из травы. У ног устроился Лохмач. От него ступням тепло-тепло, как в кабине трактора. Пес не спал, должно быть, слушал, как в прибрежных камышах спросонок плескалась рыбешка. Старый-старый, а все чует. Пашка-то это знает...
Андрей снял фуфайку и сунул ее под голову Пашке. Мягко, тепло. Сверху накрыл шинелью — и сон, прокравшись в шалаш, медведем наваливается на мальчика. Виден лишь огонек Андреевой папиросы. При затяжке он разгорался ярче. Дядя Андрей смотрел то на Пашку, то на дверь шалаша, откуда несло остывающей речкой, рыбой, запахом тронутой залежи. Все это смешивалось с дымком папиросы, теплело от него и тоже, казалось, укладывалось на ночевку.
— Ты мне гарантию, гарантию определи! — орал во всю глотку Серега Жидков на председателя, последним отъезжая от правленческой конторы. — Я тебе не за агитацию буду пахать, а за хлеб!
Трактористы, порядком изругавшись с председателем за харчи и за оставленную на поле солому, наконец, потащились на весновспашку.
Феде Кузякину, молодому практиканту, стало страшновато от мысли, что придется, может, работать рядом с Жидковым. Пугала сила и грубость этого человека, его манера грозиться и ругаться. И еще ему как-то стало жалко старичка-председателя. Несмотря на теплынь, одет он был в полушубок, на ногах валенки с калошами. И только на голове — летний картуз. Степан Степанович, видно, нехорошо себя чувствовал и потому безразлично отнесся и к ругани Жидкова, и к просьбе практиканта послать его тоже на пахоту.
— Изломает тебя Серега, парень, иди лучше в другую бригаду, — проговорил председатель. — Гляди сам: не тяжело будет — иди, начинай с пахоты...
Больше ничего не сказал Степан Степанович, и Феде не оставалось ничего делать, как идти в поле и просить работы в бригаде, где пахал Жидков. Желание скорее сесть на трактор пересилило страх перед Серегой, которого здесь, видно, побаивались и потакали ему.
Федя шибко и бодро зашагал по гусеничной строчке, начатой чуть ли не от порога правления. Сперва тракторный след вился по слободе, а потом вырывался в поле.
Млела в вешнем угреве земля. Снега давно сошли, и если где встретишь грязную недотаявшую кучку, так это лишь под навозом в поле, под оставленной охапкой соломы или в оврагах, куда еще не доставало солнце. Но и тот снег — ноздристый, безмолвно плакался последними мутными змейками ручейков. Они уже никуда не бежали, бухлая земля тоже особо не принимала. И сходились те ручейки тут же в крохотные лужицы, которые досуха вылизывали по утрам туманы.
Речка, отгладив берега, угомонилась, осела на перекатах, посветлела и стала теплеть. На буграх и у дорог залоснилась молочная травка. Сами же дороги все меньше и слабее цеплялись за колеса машин и телег, а на взгорках — там ветерок давно поигрывал серой пыльцой. Лес бурел: вот-вот полыхнет по горизонту зеленым духом, зазвенит разноголосьем птичьих выводков — и лето на пороге. Все пробуждалось само собой. Всюду природа, казалось, обходилась без человека. Одни лишь поля тосковали по людям...
За деревенской околицей раздольно стлалась полевая ширь. И Федя уже не выбирал дорогу, а шел напрямик к пахучим кострам на недалеком горизонте.
По-весеннему разгулявшийся ветер, крики прилетной птицы в голубой выси, радость предстоящей работы — все будоражило душу парня, слегка пьянило. Федя спустил до пояса замочек молнии комбинезона, сунул за пазуху кепку, вложил в рот пальцы и озорно, во всю грудь, свистнул неузнанной птице в небе. Не откликнулась природа эхом, не понял сразу чужого звука ошалелый жаворонок. А Феде хорошо! Теперь не только тракторы и костры манили к себе, а, казалось, сама земля несла его в свои просторы и необъятность.
У одного из костров, на грязноватой охапке соломы, развалясь, лежали трактористы, прицепщики. Кто из них бригадир — не понять. Все они как-то на одно лицо, в зубах каждого по соломинке, прокопчены от сапог до ушанок, ватники засалены; и пахло от них, как от тракторов, соляркой и маслом. Без робости, но слегка растерянным Федя подошел к костру, поздоровался.
— Привет-приветик, писаный красавчик! — с усмешкой ответил за всех Серега Жидков, разглядывая Федю.
— К вам я.
— Видим, видим, — опять говорил Жидков, — от начальства небось, для приглядки за нашим братом?
— Пахать пришел.
