Молоденький, безусый батареец, в прострелянной и на кострах прожженной шинельке, семенит за Братуном, норовя сторонкой обшагать кровяную ягоду. В какой уж раз он снимает с плеча карабин и просит остановиться:
— Стой, Братун!
За шумом собственных вздохов не слышит Братун команды и плетется дальше.
— Стой же, миленький... — уже по-стариковски молит солдат, но тут же закидывает ремень на плечо, радуясь, что ослушался Братун и на сей раз.
А стрелять-то надо — приказ есть приказ. И артиллерист снова ловит момент, чтоб как-то пересилить жалость, пустить пулю в Братуна и убежать на батарею.
Братун чует, как мучается солдат, но и поделать ничего не может: не вся кровь вышла, и ноги идут пока, и сердце вздохов просит... Ну ладно: сейчас остановится он и снимет грех с солдата, выполнит тот приказ — и дело с концом. Подумал так и тем отогнал поганый страх, пошел ходчее.
— Стой-о-ой, идиотина! — взорвался наконец солдат-батареец. Сорвал карабин с плеча и безрассудно выстрелил в Братуна.
Нет, боли не прибавилось. Да и кровь не побежала. Видно, ее уже не было в том месте, куда влетела косая пуля. Братун остановился, обернулся на солдата и посмотрел на него широченными глазами. Гореванные думы тут же отлетели, и так стало светло и ясно вокруг, ровно никогда не было войны и перед ним стоит не вояка, а крестьянский пастушок белокопытных лоншачков, и зовет-зовет этот пастушок Братуна в ночное, на Веселый лужок, где прошло жеребячье детство...
Но солдат не звал никого. Уронив карабин в снег и обезумев — будто в родную мать пальнул, в кормилицу и всесветную мученицу, — подбежал к коню, вцепился руками в окровенелый храп и, как молодой жеребенок, стал тыкаться лицом в мягкие, чуть загрубелые от безовёсья губы Братуна. Поплакать бы солдату, да нет — нелегко плакать, коль прощался он с крестьянской державой — с конем. Зачумленный стыдом, он целовал бессловного солдатского друга, целовал с единой надеждой, что ему все простится там, на том свете, куда должен отправиться Братун после пули, посланной в него...
Братун был готов вынести еще с полдюжины пуль, лишь бы не уходил от него батареец. Он давно простил его и желал одного: вместе с солдатом вернуться на батарею, глянуть разок на своих артиллеристов, а потом он ушел бы сам, отыскал бы место поглуше, чтоб не опоганить своим тленом живых, и умер, как умирают от смертельных ран старые, отвоевавшие свое солдаты.
Конь одолел обиду, поднял морду и ничего вдруг не увидел: пусто, глухо, больно — пропали звуки, потерялся цвет, как у человека перед кончиной, и заскулила такая тишь, словно только что отлетели журавли...
Братун отставил ногу, положил голову на нее, задумался. На недальних батарейных позициях лаялись пушки. Их канонада не мешала ни тишине, ни думам Братуна. Наоборот, она почудилась ему далекой довоенной грозой. Почудилась, и все вспомнилось до горьких мелочей...
В один из июльских деньков, на самом изломе предвоенного лета, взгрозилось вдруг небо. Громоносные, посинелые от натуги тучки гонялись над полем друг за другом, люто кололись молниями, норовя пропороть одна другой брюхо, чтоб освободиться от дождевого перегруза. Сойдясь и обессилев в ударе, они теряли, будто из колчанов, ярые стрелы и больно ранили землю во что попало.
Братун непривычной рысью нес за собой телегу по луговой дороге, окрапленной холодком первых небесных капель. Свесив с тележной грядки ноги, как на иголках, ерзал туда-сюда Петруха-пастух. На радостях он слепо нахлестывал коня вожжами, желая взлететь под самое небо, к тучкам, разметать их в прах и открыть дорогу солнцу, а заодно и себе. У него, видишь ли, радость: жена принесла восьмого. Ну как тут без солнца!
И рад человек новому человеку! А потому рад, что все нужнее человек земле. В города, в студенты, в солдаты — всюду возросла потреба в людях. А кто их даст, как не деревня. Всякая убыль — и в хлебе и в людях — всего виднее в деревне. Безоговорочен и безостановочен спрос с нее. И Петруха с Домной в своей судьбе не жадничали на детей. Кратко и молчаливо их счастье, но оно было, коль были дети... Лишь об одном тужил Петруха: больно медленно растут эти маленькие, с большими ртами человечки. За двенадцать лет семерых навеселили с Домной, а в подпаски и одного не выбрать пока: кто мал, а кого школа отвадила от такого древнего занятия, как пастушество.
И все-таки восьмой — тоже радость! За ней-то и гнал Петруха Братуна в больницу. Заигрался в горячих думках. Петруха повернул и погнал коня напрямик, по полевой осклизлой накати... А ведь можно было и дубравкой. Глядишь, и доехал бы Петруха до своей восьмой радости...
