За гробом плотной толпой шли бабы. Все вышли, кто хоть малость передвигал ноги. В белых платочках и кофтенках, в юбках черных — не на праздник шли, издали вся эта толпа походила на сползшее с неба облако и продолжающее свой путь по воле божьей туда, куда ведет, словно свое стадо, Петруха.
Во след бабам увязались за своими хозяйками оставшиеся без призора коровы. По странности дела их никто не отгонял, и они шли, дымно взбивая растоптанными копытами дорожную пыль. За коровами шагал Братун, таща телегу с новой белой оглоблей. На телеге Петрухина ребятня. В задке, свесив заморенные ноги, сидела Домна с грудным Петрунькой. (Бабы присоветовали назвать младенца именем отца.) Домна, отупевшая от горя и слез, больше не плакала, пусто глядела на уплывающую от нее деревню да поминутно совала грудь в красную мордочку давно уснувшего малыша. Те, кто за спиной матери, нашли занятие повеселей. Разнюхали миску, с кутьей, завернутую в салфетку, поочередно запускали в дырочку ручонки и выгребали пригоршнями рис в изюмом. Их так увлекла эта сладкая забава, что забыли они, куда и зачем едут.
Братун, отфыркиваясь от пыли, поднятой коровами, норовил опередить Петрухино войско, да так и не удалось — не малое то было войско.
Без попа и музыки, под бабий рев опустили Петруху в могилу. Навалили земли на него, и все стихло, как после недавней грозы.
— Перед бедою все мы, перед смертью человек всегда один, — пробурчал над ухом Братуна Филипп, поправляя, не зная зачем, узду.
Заслышав голос, загомонили другие, кто как горазд:
— Бог дал, бог прибрал...
— Нет тут воли боговой...
— Конь притянул удар...
— Не вали на коня, он тебе не скотина, — осерчал Филипп.
— Природа балансец наводит, — мудрено заметил колхозный счетовод Осип Минеич. — Кого грозой, кого болезнью, а все равно приберет она.
Будто напугал всех Минеич — смолкли пересуды, и всех потянуло ко дворам. Древние старухи, обойдя могилки родимых, вскоре тоже поплелись в деревню.
Опустел погост. Лишь коровы до самого загонного часа сквозь плетеную оградку пялили свои ненасытные глазищи на взыгравшую после дождя кладбищенскую травку и легонько взмыкивали, силясь побудить своего пастуха.
Но вот пришел за ними Сеня-немой. Он не Петруха: с коровами разговаривает только кнутом. И они понимающе потянулись на дорогу. Выйдя, Петрухино войско с печальной ленцой побрело к людям, перемешивая пыль с закатным солнцем...
«Перед бедою все мы, перед смертью человек всегда один!..» — живым голосом повторились слова старого конюха Филиппа. Братун поднял голову, заслышав этот голос, и замер, как перед последней пулей. В нем докипала какая-то тихая, но возмущенная сила жизни. И как жестока эта сила на исходе своем — ничто не мило ей, подай смерть!
Похоронно падал снег на бугроватый лоб Братуна, таял в глазах, застил от сердца явь. И сердце пустело с каждой белой каплей, слетевшей с небес. Лишь думы все отчаяннее грызли череп, рвались наружу, на свободу, боясь умереть вместе с Братуном...
Белый бред... Белый лес... Белый снег...
Это последний снег! А был и первый — помнит Братун. На Веселом лужку он игрался тогда с матерью, вороной чистенькой кобылкой. Она отчего-то была грустной и все хотела задремать, но шалун-конек не давал ей покоя. Тыкался без надобности и голода под брюхо матери, чесался об отвислую губу золотистой гривкой. Даже зубы пробовал поточить об ее коленки, а мать, чудилось ему, чего-то ждала и не радовалась сыну, как прежде. И вдруг с неба (будто конюх Филипп опрокинул севалку) посыпался белый овес на луг, на траву и в одночасье покрыл белой пеленой все вокруг, даже мать и его самого. Удивился и заволновался Братун — все ушло из-под копыт под белое чудо. Это был снег. Первый снег в его жизни! И он, испугавшись, полез под брюхо матери, как это сделали его сверстники. Вскоре пришел Филипп и погнал всех на конюшню. Двинулась и мать, а Братун все боялся шагнуть по снегу, думая, что под ним нет ни травы, ни земли и полетит он сейчас в пустоту, как в младенческих снах он летал в бездну, страшась стука собственного сердца и бредовой кружливости в голове. Страшна и страшно хороша была жизнь в тех секундных полетах... Дивились и пугались снега и другие перволетки. Матери-кобылы теплыми копытами плавили нестойкий еще снежок и бодрящим зовом манили за собой молодняк. Жеребята пугливо упрямились, и Филиппу пришлось пустить в ход хворостину — кнута он молодняку еще не показывал. Бегает старик от одного жеребенка к другому, шебаршится, хворостиной грозит, а из-под его сапога трава поднимается, да веселая такая, будто земля этой травке второе лето посулила. Малость поосмелели жеребята, но шли на конюшню сторожко: с присядом и оглядкой. Долго ругался конюх Филипп и ржали матери в тот первый снег...
Белый снег... Белый лес... Белый бред...
