Придя в школу, он разъяснил ребятам, что надо делать, потом сбегал на работу, позвонил руководителю Научного центра, попросил, чтобы его на пару дней отпустили в Москву.
В Москве его идею одобрили, поддержали.
Прилетев из Москвы, прежде всего поторопился в школу. Волновался: как бы подопечные не натворили каких-нибудь бед. Ведь дети еще, им бы мяч гонять или в пятнашки играть.
Опасения оказались напрасными. Без всяких чепе ребята за это время проложили коммуникационные кабели, установили экран, собрали несколько простых блоков. В их разговоре то и дело звучали термины: «реле», «спайка», «тригер»...
А сколько было шума, радостных возгласов, когда «окно» наконец засветилось! Он и сам вместе со своими питомцами прыгал, хлопал в ладоши, кричал «Ура!»...
И вот теперь, спустя пять лет тот же самый Лысорук, выступая вчера перед учеными города, мимоходом, как бы нехотя упрекнул его в том, что он не принимает никакого участия во внедрении систем машинного обучения в школах.
Он вскочил, хотел броситься к трибуне, закричать на весь зал, что это ложь. Но секретарь парторганизации Ромашко схватил его за руку, тихо сказал:
— Сиди. Я вам выступлю и все объясню.
Максим Петрович взял слово сразу же после выступления Лысорука.
— Антоний Пьемонтович критиковал сейчас Савича за то, что он не принимает участия во внедрении систем машинного обучения в школах. Но ведь он и не должен этого делать. У него есть государственное задание, которым он занимается. Если Антоний Пьемонтович своей властью вменит ему в обязанность... И все-таки Григорий Васильевич, не дожидаясь такого указания, по собственной инициативе создал единственный в городе учебно-производственный зал в одной из школ, добился его оснащения современной техникой. Создал вопреки вашим, Антоний Пьемонтович, мелочным и эгоистичным придиркам. А вы говорите: не занимается. Уж если кого и надо критиковать, так это бывшего нашего сотрудника Олияра, который возглавляет теперь конструкторское бюро электронного завода. Сколько учителя ни обращались к нему, сколько ни просили, до сих пор ни простейших счетных машин, ни микрокомпьютеров так и не получили...
После собрания Ромашко сказал:
— Григорий Васильевич, ты бы все-таки разработал типовой проект кибернетического школьного зала. Пятый год возишься со своими молодцами. Пусть посчитают, пусть промоделируют... Мы в лаборатории просмотрим, изучим... Выберем лучший вариант. Попробуй.
И вот он пробует.
Первым выключил дисплей Владик Корнеев, за ним — Маша Лобода, Артем Астахов, Павел Акбаров...
Бегло просмотрев результаты, Григорий Васильевич остался доволен — есть находки, есть удачные решения. Если их проанализировать и отработать, кое-что получится.
Едва Савич переступил порог своей квартиры, как зазвонил телефон. Мягкий девичий голосок пригласил его к Антонию Пьемонтовичу Лысоруку. Савич попросил разрешения хотя бы поужинать. Нет, проворковал голосок в трубке, прибыть надо немедленно. Пришлось ехать.
— Что это лепетала вчера ваша Ромашка о нашем Оресте Остаповиче? — спросил Лысорук, даже не поздоровавшись.
— Вы называете лепетаньем выступление секретаря парторганизации перед учеными города? — пожал плечами Савич.
— Смотрите, какой храбрый. Не умеют у вас в лаборатории держать в узде кадры.
— Олияра вы сами выдвигали, сами и занимайтесь им, — бросил резко Савич.
— Вот и займемся, — хмыкнул Лысорук. — Вами в первую очередь. Можете идти.
Григорий Васильевич вышел на улицу хмурый. Дрожащими пальцами достал сигарету. Закурил. Вспомнил, что в сотне метров, по ту сторону сквера, приютилось хорошо знакомое кафе «Под башней». Пойти туда и за фужером шампанского или рюмкой коньяка поговорить с кем-нибудь, разрядить свою душу, как это не раз бывало раньше? А стоит ли?
Затоптав окурок, Савич побрел к трамваю. Проехав до конечной остановки в полупустом вагоне, вышел, сел на лавочку под каштаном. Задумался.
Вчерашний день... Он никогда не вернется. Но кто же мешает ему самому возвратиться в прошлое? Хотя бы памятью...
Под толстыми ребристыми подошвами ботинок мягко оседал, уплотнялся снег. Какая-то ленивая, безучастная ко всему метель изредка налетала на прохожих, окутывала их с ног до головы снежной пылью и тут же утихала. Зимний день угасал. У него уже не было сил сопротивляться вечерней тьме. Свет фонарей боролся с последними вплетенными в верхушки деревьев проталинами дня, выталкивая их все выше и выше к клубящимся черным тучам.
Вода в колеях и лужах неохотно твердела, вбирая в себя налетевшую за день городскую пыль и бензиновую копоть. Старый голубой трамвай, веселый, дребезжащий, больше не карабкался вверх по скользким, заледеневшим рельсам, утопленным в заснеженную мостовую. По крутому склону нехотя ползли юркие легковушки, беззаботно попыхивая моторами. Красные, голубые, синие, белые... Они казались гирляндой подвешенных вдоль улицы новогодних флажков.
Дремотно застыли крепостной прочности дома. Снежные струйки, словно длинные белые ресницы, прикрывали их круглые и квадратные окна-глаза.
