Вдруг впереди взметнулось пятно света — снежные струйки-ресницы встрепенулись, задрожали.
Григорий оглянулся. Сзади, надрывно завывая мотором, полз вверх какой-то грузовик с включенными фарами. Прижав к обочине несколько легковушек, он преодолел склон, ведущий к Арсеналу, и скрылся за ним.
Григорий не торопясь спустился к Подвальной, где, зажатые домами и старинной башней Ставропигии, скрещивались рельсы нескольких трамвайных маршрутов. Комфортабельные современные вагоны, рассыпая звонкие трели, столпились, словно быки, не желая уступить дорогу друг другу.
Вот тебе и союз человека с машиной!
Из вагонов выскакивали пассажиры, озабоченно бегали вдоль рельсов и, чертыхаясь, каждый по-своему советовали водителям, как разъехаться. Все нервничали, куда-то торопились.
Григорий повеселел. Ему некуда спешить. Не надо толкаться среди прохожих, заходить в магазины, обвешивать себя покупками.
Ветер толкнул его в спину, залепил лицо снегом. За воротник забрался легкий и приятный холодок. Григорий наклонился над торчащим из взвихренного сугроба кустиком колючей дерезы, отломил коротенькую веточку, зажал в зубах. Почувствовал горьковато-терпкий привкус. Колючее и горькое. Или — горькое и колючее? Разве не одно и то же?
Поймал себя на том, что мозг набрал за день инерции и где-то в подсознании продолжается напряженная работа.
Колючее и горькое...
Всего этого он еще успеет попробовать, вернувшись поздно вечером безлюдными улицами домой. Включит свет в прихожей, и перед ним, как всегда, предстанет привычно уравновешенная, привычно рассудительная, привычно тихая Аида. Ее глаза, продолговатые, темные, как весенняя вода в водовороте, прищурившись от внезапной вспышки света, окинут его с головы до ног и застынут неподвижно.
Как весенняя вода в водовороте...
Но этот водоворот не затянет, не засосет его в свою клокочущую пучину.
Да, их совместная жизнь с Аидой опирается на возникшие в разное время и при различных обстоятельствах барьеры. Барьер общения, барьер согласия, барьер взаимного внимания. Длинный, от горизонта до горизонта, ряд заостренных вверху бревен, намертво вкопанных в землю. Как частокол вокруг крепости. А что в крепости? Смотришь и не видишь. Или видишь не то, что хотелось бы жене.
Это плохо. Очень плохо. Ее необычная уравновешенность надоела, стала непонятной и даже опасной, как бомба со взрывателем замедленного действия. Когда он сработает?
«А может, и Аида с нетерпением ждет этого взрыва? — подумал вдруг Григорий. — Что же тогда станется с нами? Как сложится наша дальнейшая жизнь?»
Над этим не хотелось ломать голову. Попробовал отвлечься, переключить свои мысли на что-то другое. Не получилось.
«Эх, Аида, Аида... — вздохнул Григорий. — Попробуй разделить шестьдесят шесть на двадцать один. Известный прием переведения линейной меры в круг. Пойманная за пушистый хвост догадка, приведшая древнего философа и математика к открытию числа «пи». Сначала приблизительная его точность составляла два знака после запятой. Три и четырнадцать сотых. Теперь за запятой выстроился целый ряд десятичных знаков, извлеченных десятками поколений математиков, арифмометров, цифровых счетных машин. Остается неуловимая малость, отличающая прямую от кривой... Кривая вывезет? Не вывозит! Даже миллионы знаков после запятой ни на йоту не удлиняют мостика взаимопонимания между прямой и кривой линиями. Так и у нас с тобой...»
Домой Григорию не хотелось идти. Аида никуда не денется. Выплюнув горькую веточку дерезы, он зашагал к кафе «Под башней».
Бронзовый прямоугольник, прикрепленный к стене, показывает прохожим вычеканенную на нем городскую башню. Покачиваясь на металлических стяжках-паутинках, она будто плывет в воздухе над шляпами и платочками, шапками и фуражками. На двух створках высоких почерневших дверей, выкованных из металла, причудливо сплелись завитки и прямые линии.
Что это? Вход в крепость? Эта схожесть усиливается близким соседством средневекового Арсенала, окруженного строительными лесами, сквозь которые проглядывают щербатые замшелые каменные глыбы. Глубокие щели между ними, заделанные свежим цементным раствором, словно зарубцевавшиеся раны на теле сказочного великана.
На высокой стене Арсенала, на выступе, расположенном почти под самой крышей, растет молоденькая березка. Как удалось ей прижиться там? За что она держится корнями? Трудно сказать. Слегка наклонившись, она будто заглядывает в ярко освещенные окна кафе, или, как его еще здесь называют, кнайпы, и высматривает кого-то из знакомых.
Обходя Арсенал, Григорий запрокинул голову. Облепленная снегом березка дрожала на ветру, покачиваясь над строительными лесами. Казалось, деревце тоненькими веточками-руками хватается за небо, чтобы устоять, не сорваться со стены Арсенала.
В памяти непрошено выплыли заученные, хорошо усвоенные соотношения между расстоянием до видимых на фоне неба предметов и их величиной.
