Все шумной толпой проводили меня до машины. Завёл мотор. Посмотрел на жену на прощанье. Плачет, кусает губы, теребит платок в руках. Ладно, будь что будет. Вышел, не заглушив двигатель. «Погодите» — говорю — «дайте оправиться на дорожку». Подмигнул жене. Пошёл в сарай. Она за мной. Дело-то молодое. Бросил старый тулуп на земляной пол…
Проснулся от духоты. Открыл окно. Как хорошо и свежо на улице. Дождик накрапывает. Ветерок набирает силу. Снова прилёг.
Тиха украинская ночь. Тепла и безмятежна. Жаль, эта безмятежность случается так редко. Октябрь сорок третьего. Короткая передышка и снова вперёд. Харьков и Луганск забрали по второму разу. А впереди Киев и Одесса. А пока тепло и тихо. Так тепло, что в хате, где я остановился, душно. Каково же хлопцам моим в землянках?
Вышел подышать воздухом, а заодно посты проверить. На самой дальней границе расположения батальона возле глубокого ручья увидел брошенный ящик. Присел и закурил. Вообще-то у нас категорически запрещено курить ночью на улице — маскировка. Если все бойцы Красной Армии закурят — какая же начнётся иллюминация? Наказываем строго. Но от одной моей папироски ничего ведь не будет. Да и кто меня накажет?
Курю. А сам думаю. Чёрт меня потянул две недели назад помогать старшине Ефимову с разборкой двигателя! Посадил себе занозу на большой палец правой руки. Да… Железную. Бывают и такие. Похуже деревянных. Те, хоть сами иногда проходят, а эта нет. Куда… Палец стал нарывать, распух. И с каждым днём всё хуже. Пришлось идти в санчасть. Там и увидел её впервые. С тех пор не сплю по ночам. Каждую минуту думаю только о ней.
А она — начальник санчасти — старший лейтенант по имени Роза. Ох и девка! Прямо цветок. Но с шипами такими, что получишь занозу — вовек уж не поправишься. А командирша! Перед ней не то, что полковники по стойке смирно встают, но и генералы. А куда денешься, если всё твоё здоровье в её крепких красивых ручках?
Давеча полковник говорит ей: «Розочка, сними-ка ты мне вот эту повязку уже!». А она ему: «Прошу никогда не называть меня по имени, товарищ полковник!». «А как же мне к тебе обращаться-то, дочка?». «Товарищ доктор. И никак иначе.» Вот так вот. Разговор короткий.
Перечить ей никто не смеет — ни персонал, ни раненые с больными. А сама — красавица. В белом халате поверх гимнастерки. Не выходит из головы, который день. Пальцем моим и трёх минут не занималась. «Не бойся, Коленька, — говорит — мне твоей крови лишку не надо. Ровно столько, сколько нужно для твоего блага». Она-то может себе позволить называть по имени старшего по званию. Взяла скальпель и, уверенно и безжалостно, полоснула где надо. Кровища потекла вместе с гноем. А она намазала вонючей мазью и перебинтовала щедро. А мне с тех пор, как скальпелем по сердцу. Уже и перевязки все закончились и палец заживает. А повода в санчасть пойти всё нет.
Вдруг я услышал странный звук, похожий на стрёкот самолёта. Только тихий, еле заметный. Вспомнил, что курить нельзя. Затянулся жадно в крайний раз и потушил окурок об ящик. Слышу шуршание, а за ним — бабах! Какой-то короб ударился об землю невдалеке. Упал на парашюте. Потом ещё один. И ещё. Ну, дела! Видно, я папироской своей мигнул им случайно сигнал какой-то тайный будто от ихних диверсантов. Вот и сбросили.
Сбегал за бойцами. Открыли ящики, а в них консервы, шоколад и кофе. Ветчина в железных банках. И шнапс — водка немецкая. Тоже в банках жестяных. Приказал все три ящика отнести ко мне в хату. А через некоторое время прибегает посыльный: «Фокин!» — кричит — «К командиру!».
Снаряжаю я вещмешок этими припасами по самые завязки и иду к своему начальнику.
Ещё не спросив, зачем вызвал, выкладываю припасы на стол.
— Где взял? — спрашивает.
Ну, я рассказываю всё. Как дело было.
— Откуда ты знаешь, а вдруг они отравленные?
— Да нет же — говорю. — Весь батальон уже объедается. Никто, вроде не жалуется.
— Да как же ты рискнул?
— На себе, — говорю — на первом проверил.
— Ну и безголовый же ты, Фокин! — говорит — А вот, зачем я тебя вызвал…
Я разлил в кружки шнапс, прислушался.
— Помнишь тот бой весной под Александровкой? Когда любой ценой нельзя было дать немцам замкнуть кольцо окружения?
— Забудешь такое… — я помнил отлично и не забуду никогда. В месте возможного прорыва срочно нужны были снаряды нашим артиллеристам. Фашист шёл напролом танками и пехотой. Наш отдельный автомобильный батальон был в распоряжении штаба армии. Нашей 8-й гвардейской, недавно преобразованной из 62-й Сталинградской. Степень важности была такова, что нас бросили вместе с ещё одним батальоном. Двумя разными дорогами. Двумя колоннами. Авось, хоть одна, но дойдёт. Но эту важность осознавали и враги. Они направили десятки юнкерсов, чтобы уничтожить обе колонны. Нас тогда раздербанили так, что ни одной целой машины не осталось. И личного состава потеряли много. И солдат, и офицеров. Приказ доставить боекомплект к определённому часу мы не выполнили, хоть и сделали всё, что было в наших силах.
