— Каплан Яков Аронович. Запомни это имя — продолжал комбат. — Скоро его узнает вся страна. Его представили к званию Героя Советского Союза.
Это был командир другого автобата. Он, видя невозможность прорваться к фронту, просто свернул с дороги в лес и там укрылся от безжалостной атаки немецких бомбардировщиков. Принимая это решение, он отлично понимал, что идёт на умышленное нарушение приказа доставить снаряды к определённому часу. А за это полагался расстрел.
Когда фашистское люфтваффе отбомбилось и ушло восвояси, он спокойненько привёл свою колонну куда следует. Произошло чудо. Немецкие танки прорвались. Но с пехотой наши вступили в смертельную рукопашную. Танкисты замешкались. Они не привыкли идти вперёд без прикрытия с тыла. Когда снаряды подвезли и последние наши орудия огрызнулись, фашист дрогнул и отступил.
В то время евреев награждали часто. По поводу и без повода. Порой просто за то, что еврей.
— Я слышал, что недавно вышло секретное распоряжение Ставки — евреев награждать только за настоящие заслуги — ответил я командиру. Хотя понимал, что возможно это всего лишь слухи.
— Вышло или не вышло — это не нашего с тобой ума дело, Фокин. — Ты его видел? Если и вышло, то, по слухам, только этим летом. А наградной лист на него был подписан ещё весной.
От обиды у него тряслись руки. Он, не чокаясь, залпом опрокинул свою кружку. А что я мог ему на это ответить?
— А ведь если снова будет такая ситуация и дадут приказ вести наш батальон под бомбы, ты ведь, майор, не примешь решение свернуть в лес, даже зная, что звезду героя дадут другому? — спросил я.
— Нет, не приму.
— Ну, вот и порядок. Так выпьем за героя Советского Союза Якова Каплана?
— Не буду.
— Ну, как знаешь… Разрешите идти?
— Ступай с Богом, Николай.
Я вышел. Все мысли мои были уже не о Каплане, а о замечательном цветке по имени Роза.
На другой день, пользуясь передышкой, я всё же решился отправиться в гости в санчасть. Благо, повод был хороший, — еду не с пустыми руками. Если даже меня и не приветят, то хоть уйду без позора. Вроде как заезжал отблагодарить медперсонал за их чудесную работу. Я волновался, но знал, что это последний день перед выступлением и этот шанс упускать нельзя.
Роза встретила меня как родного. Словно я не один из сотен её пациентов. Властно распорядилась накрыть стол в ординаторской. Опытные медсёстры сноровисто засуетились.
— Что же ты, Коленька, так долго не заходил? — спросила.
Я опешил, не зная, что ответить. Неужели она со всеми так ласкова? Она разгадала мои мысли и засмеялась. Лучистые морщинки разбежались по сторонам от её молодых глаз.
— Не думай так. Если бы ты не пришёл, я сама бы пришла к тебе. А ведь я сама ещё никогда ни к кому не ходила…
Это не добавило мне ясности, и я продолжал оставаться смущённым.
Потом, позже, уже за Днестром она скажет мне, что как только увидела меня, сразу поняла, что я единственный мужчина, который ей нужен. Она верила в любовь с первого взгляда и знала, что это с ней однажды произойдёт. Не знала когда, не знала, как это будет. Но точно знала, что будет. И сразу почувствовала, нет, поняла, что это произошло. Так просто и понятно, когда всё решено не нами, а там — на небесах… Ей сразу стало очевидно, что я никогда не буду счастлив ни с кем, кроме неё. А она не будет счастлива без меня.
Но в тот день мне не суждено было этого узнать. Я был взволнован и безынициативен. За столом надо было что-то говорить, но мысли путались и в голову приходили одни банальности. Я поднял тост за неё с глупым комплиментом, что она прекрасна как тот цветок, в честь которого её назвали. Спросил при этом какого цвета розой она себя осознаёт. Она ответила, что без сомнения — красной.
Мне ничего не оставалось, как продолжить «умничать» и я сказал, что красная роза — это символ страдания. Вспомнил восточную притчу о том, откуда появился этот цветок. Изначально Господь создал розу белой. Но влюблённый в неё соловей обнял её и проткнул себе сердце шипом. От его крови цветок стал красным. Это был намёк на то, что все мужчины будут влюбляться в неё и страдать. Намёк примитивный до пошлости.
Она простила мне, что я лью воду. Поняла, что это вода моей скованности и она должна просто пролиться. Но, подыграв, сказала серьёзно, что это прежде всего и символ любви. Настоящей. Зрелой и яркой. Такое чувство должно быть защищено от случайных посягательств. Острыми и длинными шипами.
Провожая меня, она обняла крепко, но не поцеловала. Словно знала наперёд, что торопиться некуда. Что вся наша жизнь впереди и что в ней мы будем вместе очень долго. А ведь она знала, что наутро выступаем. И что десятки тяжёлых сражений впереди. Словно чувствовала, что с нами всё будет хорошо.
А я ещё долго не мог прийти в себя. Ох и девка! — повторял я мысленно — Ох и баба! Тугая как тетива богатырского лука. Как офицерский ремень, плотно затянутый на её талии. Наутро выступили. День был свежий, прохладный. Моросил осенний дождь. Как некстати. Хуже нет для машин, чем тянуть тяжёлые прицепы по раскисшей украинской грязи.
