Взял сержанта. Мы с ним вдвоём на мотоциклах на ту поляну. Увидел я эту технику и аж вспотел. Как выбрать? Всё забрать хочется. Открываю капот у одной, у другой. Прикидываю — какая лучше? Не заметил, как фашисты показались из-за деревьев. Без единого звука, молча идут. Окружают. Ну, мы с сержантом бросились в лес. Они за нами. Кричат по-нашему: «Сдавайся, рус!». И пули свистят над головой. Бежим по лесу. Вдруг, передо мной — красивые ворота. А за ними усадьба богатого чешского помещика. Прямо маленький каменный дворец в лесу. А думать уж некогда. Влетели во двор, обежали дом вокруг. А там в задней стене забора — калитка. А за ней овраг. Я — к калитке. А в проходе стоит чех. Хозяин. Усатый. В красивой одежде и сапогах. Брюхо жирное выпирает через ремень. Достаёт из-за голенища огромный нож для забоя скота и пальцем меня подманивает, приговаривая на своём: «Иди сюда, рус, иди ко мне». А сам на остриё клинка глазами показывает. Что делать?
Уже слышен топот сапог, вбегающих через ворота немцев. И тут я вспомнил, что у меня в грудном кармане гимнастёрки лежит тот маленький пистолетик. Маленький-то он маленький. И калибр-то всего три миллиметра, а убойная сила с близкого расстояния не хуже, чем у того парабеллума. Выхватил я его, мне и секунды хватило, приставил к брюху чеха и выстрелил. Брюхо разорвало. Рухнул помещик. Я — через него и в овраг. Сержант за мной. Только свист пуль над головой, да стук сердец своих слышим.
Прибежали в расположение. Я сразу с докладом к командиру. Так, мол, и так. Рассказал. Он позвонил начальству, а потом и говорит:
— Вот что, майор, бери батальон пехоты и шесть бронетранспортёров с пулемётами. Лес окружить. Немцев обезвредить.
Только мы их окружили, тут они сами и сдались. Вывесили белые тряпки на палках и вышли, складывая оружие. Привёл я их, а сам к комбату и докладываю:
— Задание выполнено, товарищ подполковник, пленные фашисты доставлены. Что делать с ними?
— А сколько их?
— Человек двести примерно. Все эсэсовцы.
— Ну, вот что, Фокин… Твои эсэсовцы, ты сам с ними и разбирайся.
— Как это сам? — опешил я.
— Я имею ввиду, что хочешь, то и делай с ними. А мне некогда. Свободен!
Я понял. Не мог же он мне отдать приказ расстрелять пленных. Распорядился я согнать всех в тот самый овраг и поставить по краям четыре крупнокалиберных пулемёта. Эх, не будь они эсэсовцы, разве я поступил бы так? Вскоре узнал, что командир мой едет в Берлин. Передам с ним «колибри» для Розы вместе с рассказом о том, как он мне жизнь спас. Пусть этот пистолетик поможет ей крепче помнить меня, а заодно и послужит, если что. А мне останется бельгийский вальтер, ещё в Польше взятый у одного знатного фашиста.
Когда я проснулся, солнце уже светило ярко. Слышно было как бабушка хлопочет на кухне. Сонный дед сидит за кружкой чая на своём законном месте у окна. Угрюмый и немногословный.
— Что ты такой смурной сегодня, деда? — спросил я.
— Спал плохо. Всю ночь гром грохотал. Спать не давал. Вот и снились сны про войну. А ведь тридцать лет, почитай, прошло…
Обычно утром сны быстро и незаметно забываются. Но и я спал так плохо, словно это и не сны были. Всё помнилось отчётливо и ясно.
— Дед, а ты раньше не рассказывал, что ты фашистов пленных под Прагой расстрелял из пулемётов…
— Ну, расстрелял. И что?
— Да так. У нас пишут, что советский солдат самый гуманный в мире. Они же пленные. Безоружные.
— Они же эсэсовцы! Ты что, прикажешь мне на них богу молиться?
Лицо деда покраснело от гнева. Глаза сверкнули злобой на меня. Словно я предатель. Словно я на сторону врага перешёл. Я пожалел, что задал этот вопрос. Пошёл к умывальнику. А бабушка уже накрывала мне завтрак.
Когда я вернулся, умывшись, спросил:
— А почему роза у тебя золотисто-жёлтого цвета? Ведь, вроде, ей красной положено быть?
— Не знаю. Поначалу красная была. — ответил дед — А потом вдруг пожелтела. Почему такое случается? Может была привита неправильно? Вот я давеча яблоню сорта «штрефель» привёз, а через два года из неё «белый налив» получился.
А погода-то сегодня — вёдро! Ни следа от вчерашней грозы. Все мысли мрачные солнышко засветило как негативы фотоплёнки. Впереди беззаботный летний день. Бабушка вышла из дома — стоит на посту, смотрит в начало улицы, где со стороны шоссе вот-вот должна появиться машина сына с семьёй. Едут на выходные в родительский дом.
— Отец! — закричала она, вбегая — Едут! Уж повернули на нашу улицу…
— А внученька, Розочка, с ними? — засуетился, засобирался дед.
— Откуда ж я знаю? Издалека не видать. Но так где ж ей и быть? Знамо с ними.
Дед стал собирать свои вещи, освобождая комнату для дорогих гостей. А бабушка торопливо обратилась ко мне:
— Ты уж, Лёнькя, несколько дней поживи в сенях. А в гостиной Розочка наша пусть спит. Она малышка ещё совсем.
— Малышка! — с довольной улыбкой проворчал дед. — Сейчас все увидят какая она малышка. Когда командирша эта появится, да порядки свои установит…
