— Стой, — холодно говорит он. — Дома ты тоже свое получишь.
Я?
Меня тоже? Плетью? За что? За то, что этот парень ущипнул меня?
Даже слегка подкашиваются ноги. Я смотрю в небесно-синие глаза Халида и не могу понять, как же быть. Он смотрит равнодушно. Нет… Я еще дергаюсь, но это бесполезно, его пальцы словно железные, держат так, что не вырваться и не разжать.
Маджина тащат на другой конец площади, стаскивают с него рубашку, привязывают к столбу. Он оглядывается на меня.
Не просит пощадить его, ничего не просит, не пытается объяснить.
И я не могу поверить, что вот сейчас, на моих глазах… До слез…
Но плеть — это ведь не кнут, больно, конечно, плохо, но не смертельно?
Мне очень хотелось в это верить, уцепиться хоть за что-то успокоительное. Ведь когда Халид пришел тогда от айнара ночью, его ведь тоже били плетью? И уж точно никак не меньше. Он пришел сам, он… Ему было очень плохо, поднялся жар. Но утром его вылечили, теперь даже следов не осталось. А Маджина будет ли кто-то лечить?
Вряд ли услуги муари тут доступны каждому.
— Нет… — тихо говорю я.
Пальцы Халида держат меня крепко, но вот большим пальцем он осторожно поглаживает мою руку, словно успокаивая. Я поворачиваюсь к нему. Он качает головой.
— Тебе не стоит переживать о нем, барга. Думай о себе.
О себе? Но ведь он не может так же со мной? За что? Этот Маджин хотя бы делал что-то, причем делал сознательно, он понимал, что так будет. Волновался, боялся, но делал все равно. Возможно, у него не было выбора, его заставили, но… Он крепкий парень, я думаю, он как-нибудь переживет. А я? За что я?
Маджин почти висит, руки привязали высоко. У него широкая мускулистая спина…
К нему подходит человек. Берет плеть. Расправляет. Разок щелкает в воздухе, пробуя. Потом смотрит на Халида.
Халид кивает ему. Начинать.
Человек размахивается и бьет. Маджин вздрагивает под ударом, на его спине вспухает алая полоса.
— Идем, — говорит Халид, разворачивается и тащит меня прочь.
Он не собирается смотреть.
Наверно, это и к лучшему…
— Тебе стоило убить его, Халид, — говорит Керуш нам вслед. — Иначе это сочтут проявлением слабости.
— Возможно, мне стоит убить тебя, идар-деке.
Краем глаза я успеваю заметить, как у Халида дергается щека. Но это не раздражение, это довольная ухмылка. Всего на мгновение. И у него снова каменное лицо.
За спиной я слышу свист плети… глухой удар… и потом еще, в третий раз. Потом Халид уводит меня слишком далеко. Маджин не кричит. Терпит, стиснув зубы. Это ужасно.
Мне хочется расплакаться, хочется потребовать объяснений, но я не могу.
То есть, плакать могу, конечно, но объяснять мне не станут.
Это ведь какая-то игра, причем игра для меня или, вернее, для того, кто смотрит моими глазами. Маджин знал. Его заставили? Как понять? Или…
— Идем, — Халид тащил меня прочь.
К лошадям. Закинул меня в седло и запрыгнул сам. Все так же обняв одной рукой.
Вот сейчас — тоже? Он будет иначе относиться ко мне? Или для этого не достаточно просто слегка ухватить за попу? Или это вообще только слова?
Все так запуталось, что я не понимаю уже ничего.
Халид обнимал меня нежно и, хоть убей, я не чувствовала, что он злится на меня.
Тронул бока лошади ногами, мы поехали.
— А что будет со мной?
— Ты же понимаешь, барга, что я не могу этого так оставить. Двадцать ударов много тебя, но пять, я думаю, будет в самый раз.
— Плетью? Меня?
— Ты боишься?
Его губы рядом с моим ухом, и я ясно чувствовала его улыбку.
То ли все это совсем не так, то ли он просто хотел…
Не знаю… но дрожь пробирала все равно.
— Тебя когда-нибудь наказывали, барга? Плетью? Розгами? Я не знаю… ремнем по попе за плохое поведение?
Насмешка.
— Нет.
— В твоем мире это не принято? Или ты была хорошей девочкой?
— В моем мире насилие запрещено.
Он фыркнул.
— Даже так? Боишься? — сказал он.
Да.
У меня перед глазами так и стоит — спина Маджина и алые полосы на ней. Да, я боюсь боли.
Закусила губу…
— И ты накажешь меня сам? Или тоже позовешь кого-то?
— Хмм… Сам. Я не доверю тебя никому. Но если ты так боишься, барга, и если ты хорошенько меня попросишь, то я, может быть, передумаю, или заменю это наказание чем-нибудь другим.
Это отдавало какими-то извращениями.
— И что я должна сделать?
— А на что ты готова?
— Да пошел ты!
Одно дело — чтобы спасти свою жизнь, другое — так.
Он усмехнулся, довольно, как мне показалось.
Я дернулась из его рук, все это как-то…
— Не дергайся, — сказал он. — Упадешь сейчас. И постарайся, все-таки, следить за своим языком, а то я решу наказать тебя еще и за неуважение к своему хозяину.
— Ублюдок, — буркнула я.
— Я вот думаю, может зря снял с тебя ошейник? Стоит снова надеть? Десять плетей, барга.
— Стой здесь, — велел он дома.
Позвал своих людей, дал им какие-то указания.
