Наши отношения выстраивались через ярость к общему делу. Боевые подруги, сёстры по оружию, младшая — я, старшая — она. Я признавала за ней право приказа на исполнении. Но в личной, семейной, так сказать, жизни, мы не были особенно близки. Не так, хочу сказать, как могли бы быть близки родные сёстры у нас на Земле. Да, сёстры могут ссориться и разговаривать друг с другом через губу, и уводить парней друг у друга, и бог знает, какие еще подлянки одна другой делать, я в курсе. Но я видела и обратную картину: сёстры-подруги, сёстры — близкие, по — настоящему близкие, люди. Взаимовыручка, жилетка, общее хобби, интересы, и при том не близнецы, разница в два-три года…
С Кев такой близости не возникло. Я знала, кто она.
Если бы её корабль не свалился за моим гаражом, Олег бы жил…
Я не виноватила её. Я всё понимала.
Но если бы не она, Олег бы жил…
— Маршав, — Кев коснулась ладонью моей щеки. — Не молчи…
— Ну… у меня был мужчина, Олег, ты ведь знаешь. Санпор рассказывал тебе, что его хвалёная инфосфера сделала с моей памятью о нём?
— Это было оправдано…
— О да. Оправдано. У вас, всей вашей расы, железная логика. Железобетонная.
— Разве ты поступила бы иначе? — спросила Кев. — Зная заранее, что потребует от тебя Долг?
— Не знаю, — честно призналась я. — Только не надо читать мне лекций! Я не отказалась бы от службы. Не предала бы Долг. Я просто предложила бы им другие воспоминания. Не эти! Ты понимаешь, это они решили за меня, что память о моём первом мужчине — самое бесполезное, что только можно сыскать в моей башке! И не спросили у меня! Распорядились по своему усмотрению, как их левая извилина пожелала!
— Маршав, ты кричишь…
— Ещё бы мне не кричать! — я выдернула руку. — Ты не понимаешь!
— Нет, — призналась Кев. — Мне трудно понять…
— Ты помнишь своего первого парня?
Она помолчала, замявшись с ответом.
— Неужели не помнишь? Как вы впервые взялись за руки, как поцеловались, когда у вас случился первый секс?
— Помню, — тихо ответила она.
— Вот! Согласилась бы это стереть? Если бы он погиб, а не вы сами разбежались бы, пересравшись друг с другом до термоядерной войны.
— Он погиб, — медленно выговорила Кев.
— Ты за него отомстила?
— О да! — хищно оскалилась она, сжимая кулак.
— А я за Олега — нет.
— Да, Маршав, — кивнула Кев. — Ты права. Это больно. Я могу тебя обнять?
Неожиданный вопрос. Обнимашками Кев никогда не страдала, и вдруг спросила. Но, если честно, я же сама всегда отторгала любые прикосновения, язвила злыми словами, отдёргивалась… кому понравится обнимать свернувшегося в колючий жар ежа?
Я сама ткнулась лбом Кев в плечо. Она неловко погладила меня жёсткой ладонью — по голове, по плечам. Жаркая рука, как у них у всех, температура тела в норме для любого маресао — сорок — сорок один с половиною по Цельсию. Примерно. Перевод местной системы шкалы температур в привычные цельсии дался мне не просто, но я его сделала. В период адаптации к жизни на галактическом стационаре. Мне нравилось нагружать мозг подобными штуками тогда.
Чтобы отвлечься. Чтобы не думать. Чтобы не вспоминать.
А сейчас нахлынуло.
Как Олег приехал в Питер и ждал меня у выхода из институтского парка — с розой. Он дарил мне розы, одну штуку, всегда только одну, но какую! Роскошную, свёрнутую в тугой бутончик-рюмочку… Я их сушила дома, на память. Стояли в кувшине как икебана у меня в доме. Ни одну не выбросила… а некоторые из них внезапно пустили корни. Закопала весной в саду, и одна внезапно дала всходы. Она не зацвела летом. Не успела. Что теперь с нею, кто укрыл её на зиму… семьсот с лишним лет тому назад… Вымерзла, наверное. Не пережила без человеческого тепла северную зиму.
Олег, Олег…
Мы встречались в безумии питерской осени, синей и золотой, и листья летели в парках Гатчины и Павловска, и были жаркие ночи в лучших отелях центра, и его руки, горячие, жаркие, по плечам, по спине, на бёдрах… Всё ушло!
Умерло вместе с Олегом.
Навсегда умерло. Насовсем.
Сгорело!
Кев молча гладила меня, потом помогла раздеться и лечь в постель. Держала за руку, как… Как мама в детстве, когда я болела. Слёзы всегда приносят бессилие, за которым следует сон. Засыпая, я, кажется, именно так и назвала Кев. Мамой…
Она не возражала, насколько мне запомнилось.
* * *
Вернулись обратно, я пошла в пивнушку. Нализаться «асфальтом», и, может быть, снова подраться. Тоска гнала на подвиги. И после второй кружки получила банан: ограничение. Санпор, мать его! Некому больше. Бар тут автоматический, так что бармена, своего в доску человека, который и напоит и выслушает пьяные сопли, здесь попросту нет. Досадно.
— Пьёшь? — неприязненно спросил Дарух, телепортируясь на соседнее место.
— Тебя спросить забыла, — огрызнулась я.
— Может, хватит?
— Чего хватит?
— Беситься. Что я тебе такого сделал?
Я собрала мысли в кучку, уже слегка разъехавшиеся от первой кружку и сказала:
— Цепляешься ко мне. Не цепляйся, и будет тебе счастье.
— На последнем вылете я вообще боком тебя обходил, — указал он. — Ты сама налетела и начала орать
— Я начала орать, — язвительно повторила я. — А зачем ты на меня смотрел?
