Еще не раскрыв книгу, Жанна кипела от гнева. Вот уж наплел он со своей любовной тюрьмой! Разве не она была прикована к воспоминанию об этом?
А может, существовала какая-то другая женщина? Но откуда у него было время ее обхаживать? Франсуа исчез из Парижа на семь месяцев после дела Шармуа и вернулся лишь для того, чтобы поучаствовать в ограблении Наваррского коллежа. Самое время ухаживать — в промежутке между убийством и грабежом.
Это если вообще была женщина, сказала себе Жанна. Все стенания Франсуа могли быть адресованы вымышленному персонажу, а главным была не любовь, а желание пожаловаться. Этот безумец просто хотел выдавить слезу у читателя, прикинувшись страдальцем.
Вечером Филибер немного остудил ее гнев.
— У него есть только талант, не отнимай хоть это, — сказал он.
Он читал стих за стихом, ища хоть какое-нибудь указание на Жанну.
— Нет, он не упоминает тебя нигде, а просто хочет завещать свое сердце в оправе из стихов.
— Вот уж ковчежец, от которого не дождешься чудес!
— Но почему он посвятил «Лэ» Жаку Рагье? — спросил Филибер.
— Это кто еще такой?
— Это сын Любена Рагье, королевского повара.
— Нашего короля?
— Да.
— Откуда ты знаешь?
— Мой отец нотарий. Два года назад он продал Любену Рагье собственность дворянина, который кончил свои дни на виселице, Ренье де Монтиньи.
— Я думала, что дворянам отрубают голову?
— Вообще-то да, но этот, к несчастью, носил тонзуру, а Церковь от него отказалась.
— Отчего?
— Он украл потир.
— Все это очень странно! Ты имеешь в виду, что Вийон оставляет нечто сыну королевского повара, чей отец купил собственность вора?
— Именно это я и имею в виду!
— И это значит, что Вийон был накоротке с королевским поваром?
— Если не с ним, то уж с сыном наверняка.
— И что он ему оставляет?
— Да вот же стихи:
— Все это малопонятно, — вздохнула Жанна.
— Ты же видишь, тут сплошные намеки, — ответил, смеясь, Филибер.
— Да, но если их нельзя понять, кому они нужны?
Филибер, казалось, пришел в замешательство от такого простого вопроса.
— Самое смешное, — сказал он, — что Вийон над кем-то издевается по совершенно неясному поводу, завещая ему добро, которым сам не владеет.
— Вот здорово, — сказала не желавшая сдаваться Жанна. — Представь себе, что я завещаю тебе дворец Турнель. Тебя никто не знает и меня тоже. Разве это смешно? Ты думаешь, кто-нибудь повеселится?
— Жанна! — воскликнул Филибер. — Ты права и заблуждаешься одновременно. Послушай-ка это:
— Он что, первый открыл, что мы смертны? И поэтому проводит свою земную жизнь, погрязнув в пороке? Он грабит часовни и просит прощения у Бога? Разве не лицемерен тот, кто без устали порицал лицемерие?
— Вижу, что ты никогда его не простишь, — сказал Филибер, закрывая книгу.
Жанне надоели все эти жалобы на лживый и лицемерный мир, сдобренные раскаянием, которое казалось ей деланным, и она отдала книгу Филиберу. Одно присутствие этих страниц в ее доме словно приманивало всякую нечисть. Единственное, что было ей любопытно, так это связь Франсуа с королевским поваром. Не через него ли он познакомился с герцогом Бурбонским? Любопытство это было чисто эгоистическим: ей вовсе не хотелось, чтобы в один прекрасный день при дворе принялись с легкой руки Франсуа судачить о ней и ее сыне. Нет, она не намерена расставаться с тем, чего добилась. Когда-то Франсуа сказал ей в лицо, что для дворян она все равно останется безродной бродяжкой, но теперь они с ним оказывались по разные стороны стены.
Ей стало еще горше от того, что она разлюбила некогда обожаемого человека.
Любовь, как и птица, хочет найти удобную ветку на дереве до наступления ночи. А ее любви, видно, так и суждено вечно перелетать с дерева на дерево.
Скоро ее предчувствие подтвердилось.
Как-то раз майским утром на улицу Бюшри явился хорошо одетый горожанин с приятным лицом. Он сказал, что хотел бы поговорить с Жанной.
— Я Итье Бонсержан, отец Филибера, — представился он, садясь.
«Можно не продолжать», — подумала Жанна.
