— Вы разумная женщина, — сказал гость спокойно, — и прекрасно поймете то, что я пришел сказать. Через несколько недель Филибер закончит обучение, и придет время подумать о женитьбе. Правду сказать, дело уже слажено года три назад. У меня есть друг, тоже нотарий, человек достойный и обеспеченный, и Филибер женится на его дочери Бланш.
Сложенные на коленях руки Жанны едва вздрогнули. Было бы и впрямь странно, если бы сына нотария уже не определили кому-нибудь в мужья. Среди обеспеченных людей женитьба считалась способом приумножить состояние и упрочить влияние семьи и клана. Юношей и девушек спаривали точно так же, как это делают крестьяне с баранами и овечками. Ей надо было быть к этому готовой.
Нотарий вглядывался в Жанну, ожидая ее реакции. Лицо Жанны оставалось совершенно бесстрастным.
— Кроме того, — продолжил гость, — мы с женой думаем, что сыну лучше жениться на девушке его возраста, чем на вдове, да еще с ребенком.
— Вы, конечно, поймете, сударыня, что я пришел просить вас отказаться от встреч с моим сыном. Я уже предупредил его и, надеюсь, как послушный сын, он не нарушит воли своих родителей.
Тут Жанна решила хоть как-то откликнуться на его слова, иначе пойдут толки, что она вовсе бездушная.
— Я поняла вас, сударь, — сказала она твердо и поднялась, давая понять, что разговор окончен.
Бонсержан тоже встал. Он был явно удивлен и продолжал сверлить лицо Жанны глазами. Жанна открыла дверь. Уже на пороге он еще раз посмотрел на нее. Жанна выдержала его взгляд, стараясь ничем не выдать своих чувств.
— Прощайте, сударь.
— Ну что ж, прощайте, сударыня.
Жанна закрыла дверь и чуть не расхохоталась. Лучшая месть иной раз — не показать противникам чувств, на проявление которых они рассчитывают. Да и какой противник из Бонсержана! Он просто обслуга для денег, крохотная деталь чудовищной махины, держащей в плену человека. Как королевская власть. О чувствах нечего и говорить. Если Филибер решит подчиниться родительской воле, то здесь только два объяснения: либо он думает, что планы семьи для него выгодны, либо этот юноша просто слабак. В любом случае это значит, что его больше не тянет к Жанне. А тогда и он ей ни к чему.
Но как избавиться от печали? Она была с Филибером почти год, достаточно, чтобы усыпить ее бдительность. Жанне было невмоготу чувствовать, что ее любовь снова пропала даром, хотя она и пыталась убедить себя в том, что любовь не должна рассчитывать на вознаграждение.
Она присела к столу и стала писать, не отрывая пера от бумаги:
Окончив, Жанна спустилась вниз и пошла помолиться у могилы Бартелеми.
Она взяла для Франсуа другого учителя, но стала следить, чтобы тот возвращался в коллеж задолго до отбоя. Ей вовсе не хотелось снова стать наставницей в любви для какого-то юнца.
В коллеже, должно быть, прознали о связи Жанны и Филибера, потому что этот носатый рыжеволосый парень по имени Франсе де Патэ время от времени бросал на Жанну томные взгляды. Жанна оставалась каменной. Избыток недозрелых фруктов может вызвать изжогу.
Сибуле полагал, что их было тысяч сорок, и, видимо, не зря. Сорок тысяч — это почти четверть населения Парижа. В любом случае их было слишком много, и в один прекрасный день у кардинала-прево лопнуло терпение. Он решил принять меры. Сорок тысяч кокийяров совершали втрое больше преступлений, начиная от кражи сосисок с прилавка и кончая взломами ризниц. Их любимейшим делом был конечно же «сбор винограда»: они ловко срезали кошельки горожан, особенно когда те молились в церкви. Судьи ненавидели весь этот сброд и хлопоты, которые он доставлял. Мерзавцы — они мерзавцы и есть, но хоть бы сохранили остатки гордости. Так нет же, когда их тащили в суд, уши хотелось заткнуть, чтобы не слышать их стонов, вранья и наветов. Господи, как же они ловко «чистили лук» — по капле цедили правду, стоило только им заподозрить, что по прихоти раздраженного судьи их станут в голом виде пытать на козлах.[42]
