– Ты очнулся. Это хорошо. – Рубен никогда прежде ее не видел. У пожилой, но дружелюбной женщины были седые, почти белые волосы и морщинки вокруг глаз. – Полагаю, ты бы предпочел спать дальше. Но скажу тебе вот что: те, кто спят и спят… в общем, они так и не просыпаются. Однако ты проснулся! Хотя я сомневалась. Да, сильно сомневалась. Когда тебя принесли, розового, как жареный поросенок, я подумала: пожалуй, лучшее, что можно сделать, это снять с него мерки для гроба. Мне сказали: «Он молодой и сильный», – но у меня были сомнения. Я повидала многих молодых и сильных в гробу, и выглядели они получше тебя. Однако у тебя остались волосы, а это уже кое-что.
Женщина взъерошила макушку Рубена, но когда тот вздрогнул, убрала руку.
– Полагаю, все твое тело очень чувствительно. Так бывает с ожогами, однако лучше чувствовать, чем ничего не ощущать. Вся твоя боль к лучшему. Она говорит тебе, что плоть жива. Если бы ты ничего не чувствовал, мог бы уже никогда ничего не почувствовать. Знаю, сейчас ты думаешь иначе, но позже будешь радоваться своим страданиям.
– Воды? – прохрипел Рубен сиплым, надтреснутым, тонким голосом.
Женщина вскинула брови.
– Воды, значит? Думаешь, ты к этому готов? Может, лучше слабого вина?
– Воды, пожалуйста.
Она пожала плечами, подошла к тазу и налила маленькую чашку. Рубену казалось, что он может выпить целое озеро, но после двух глотков его стошнило на пол.
– Что я тебе говорила?
Его трясло. Возможно, он дрожал и прежде, но только сейчас это заметил. Ему никогда не было так плохо. Он хотел заорать, но боялся, что станет еще больнее. Уж лучше смерть. Боль сводила с ума, его охватила паника, словно он тонул, погружаясь все глубже в страдания. Необходимость провести так хотя бы час казалась кошмаром, но весь ужас заключался в том, что Рубен знал: пытка продолжится. Он вспомнил, как обжегся котлом и как долго заживал ожог.
Что с ним произошло? Его аккуратно укрыли простыней. Очевидно, на нем не было одежды. Может, она сгорела. А что стало с телом? Он боялся смотреть, боялся того, что мог увидеть. Его кисти и предплечья покраснели и лишились волос, но в остальном выглядели нормально – несколько волдырей, как после сильного солнечного ожога. Рубен стиснул зубы. Казалось несправедливым, что даже слезы причиняли боль.
Потом мысль, не связанная с ним самим, пробилась в его оцепеневшее сознание.
– Принцесса… – сказал, точнее, хрипло прошептал он. – С ней все в порядке?
Сиделка насмешливо посмотрела на него, затем широко улыбнулась.
– Я слышала, у принцессы все хорошо.
Рубен расслабился. Может, это было его воображение, но боль как будто утихла.
Он лежал в маленькой комнатке. Судя по простому дереву и камню, это был не замок и не надворные пристройки. Рубен не знал, где находится. Возможно, в маленьком доме или в магазине. Из окна доносился уличный шум. Очевидно, он в городе.
– Что случилось? – спросил он.
– Я не знаю. Меня там не было, но ходят слухи, что вчера ты вбежал в горящий замок.
– Я вытащил принцессу и вернулся за королевой. Но не смог до нее добраться.
– И все?
Он едва заметно кивнул и с удивлением отметил, что боль не усилилась.
– Большинство людей говорит, что ты искал смерти, хотел умереть, потому что…
Женщина вернулась к тазу и сняла с вешалки полотенце.
– Почему?
Она посмотрела на него через плечо.
– Я думаю, это неправда. Не могу в это поверить, особенно после того, как ты спросил про принцессу. Знаешь, что я думаю? – Сиделка смочила полотенце в тазу, выжала и повернулась к Рубену. – Кстати, меня зовут Дороти. Я повитуха. Тебя принесли ко мне, а не к настоящему доктору, потому что я хорошо разбираюсь в ожогах. Доктора только и умеют, что ставить пиявок, а ты в этом не нуждаешься. – Она помолчала, задумчиво поджав губы, над чем-то размышляя. – Да… Я думаю, ты очень смелый, Рубен Хилфред. – Она сложила влажное полотенце. – Я думаю, все ошибаются. В твоих словах намного больше смысла, по крайней мере, для меня. Я думаю… это очень благородно с твоей стороны, лежать здесь в таком состоянии и спрашивать о принцессе.
– Я не благородный.
– Может, не по званию, но сердце у тебя точно благородное, а если спросишь меня, только это имеет значение.
– Если спросите кого-то еще, получите совсем иной ответ. Ради титула люди готовы на убийство.
– Возможно, но многие ли готовы умереть ради него? Многие бросились бы в огонь? Не думаю, что жадность требует смелости. – Она положила полотенце на лоб Рубену. Сначала он почувствовал боль, затем успокаивающую прохладу. – Ты поправишься. Знаю, ты сомневаешься, но я такое уже видела. Знаю, это больно, но тебе повезло.
– Что обо мне говорят?
Дороти замешкалась.
– Скажите… хуже точно не станет.
– Я в этом не уверена, Рубен. Все говорят, что вы с отцом устроили этот пожар.
Рубен не заметил, как снова заснул. Его разбудил громкий стук. Боль мгновенно вспыхнула с новой силой. Непробиваемая, нерушимая стена агонии вырвала его из дремоты и заставила возненавидеть того, кто колотил в дверь.
