– Розочка! – Мара бегает вокруг меня, причитает, и, постепенно, становится прежней розовой булочкой. – Розочка! Цвет, мой алый, ты не ушиблась? Как сердце? Не молчи, Розочка!
***
На стен'aх мерцают разлитые свечи.
Вокс медленный плачет на лютне струной…
Твои обнимаю я хрупкие плечи.
Нам встретиться надо за серой стеной.
Вэндел старинный прикроет нам спины.
Шершавые камни согреют ладони.
В цветах Орелина мы будем невинны.
Вокс лютню струною медленно тронет…
***
Что это было? Какой Вэндел, какой Орелин? Именно так – Вэндел имя собственное, вроде бы, з'aмок, а Орелин – куст, пахнет как апельсин… Темно…
***
КИНЖАЛ
***
Золото сыплется с тонкой руки.
Железная твердь не сдаётся.
Чёрное стило умело веди.
Как будто, кинжалом дерёшься.
Выводишь на чёрном розы златые,
Птиц в вышине, и юную деву.
Друга надёжного руки святые,
Всё здесь уподоблено странному Древу.
Ветки, ростки, лепестки и цветы.
Стило царапает, чёрный стирая.
Золото льётся, вьёт завитки,
От злобного глаза сокрытого рая.
***
Ратушная площадь. По узкой улочке, налево. Цок, цок, цок. Старый ослик прядёт ушами, отгоняет назойливых мух. Жара… Каменный город раскалён, как большая сковорода пекаря Боги. За хвостом ослика, снова налево. Тук, тук, тук. Башмаки деревянные, тяжёлые, неудобные, единственные. Цок, тук, цок, тук. Пришли. В щель двери вывалился толстый, красный пекарь Боги. Окинул сальным взглядом убогую процессию: старый, седой ослик, облепленный мухами, за ним – худющая, чёрная тень. Тень пошатнулась и превратилась в Дирка. Ученика оружейника Мора. У паренька особый дар – затейливо рисовать золотую филигрань по чернёному металлу. Завитки, цветы не похожи ни на что. Волшеба, не иначе. Вот и Боги – не устоял, заказал себе табличку, чтобы повесить над дверью пекарни. "Боги – хлеба, крендели, булки".
– Дирк, старина, – Боги расплывается в улыбке, которую все слишком хорошо знают, и боятся пуще огня, – а зачем ты привёл ослика?
Дирк дёрнул плечом, мол, надо и привёл. Длинный, нескладный, чёрные волосы до плеч, чёрные глаза, чёрное, закопчённое кузнечным горном лицо.
Оружейник Моран не щадил своего единственного ученика – сироту, и гонял наравне со старым осликом. С раннего утра и до самой поздней ночи, Дирк ковал мечи и кинжалы, пики и молоты, а потом, как будто бы в своё свободное время, писал, царапал, железным пером – стилом, на чернёных латунных дощечках, свои необычные золотые завитки, которые складывались, как песня, в причудливые узоры. Таких красот в городке Бринберге, отродясь никто не видывал.
Двадцать один год назад оружейник Моран, одинокий всеми забытый пропойца, нашёл на своём крылечке корзину, а в ней – молчаливого, насупленного, черноглазого младенца. Рядом с младенцем лежал кинжал, неземной красоты, изрезанный причудливыми узорами, которые сложились в слова Вэндел и Дирк. Дирк, ясно, кинжал, а вот Вэндел? Может, имя его отца? Моран Кан повздыхал, да и забрал домой к себе чёрное дитя. Прозвал его Дирком, и выучил оружейному делу, кинжальному бою. Всему, чем сам владел в совершенстве. Как только малец встал с четверенек, он взял в свои ручонки стило, начал царапать загогулины на всём, что царапается. Да так затейливо, чудно.
Кинжал из корзины Моран, знамо дело, отдал Дирку. Тот приделал кожаный ремешок с ножнами, и носил этот кинжал, не снимая, на шее.
Боги, жирная, жадная скотина, так о нем все в Бринберге говорили, положил свой глаз на этот кинжал. И всякий раз, как видел Дирка, сулил ему мешок золотых дукатов за его талисман.
Дирк, хоть и ходил вечно впроголодь, только отмахивался головой, отпускал глаза в пол, и старался поскорее убежать прочь, подальше от назойливого пекаря.
Но, сегодня никуда не убежишь. Боги позвякивал пятью дукатами, что ему надо за табличку получить, в своём жирном кулаке, но Дирку их не отдавал.
Вонючий пот катился по ослику и по Дирку. Душная улица пыталась сварить обоих бедолаг, прямо между серых, раскалённых каменных стен.
– Дирк, дружище, – огромный живот Боги напирает на ослика, а ослик напирает на юношу, и оба они вдавливают Дирка в каменный угол, – отдай мне кинжал, я пока упросом прошу, а потом, и силой могу.
Ряха Боги краснеет, и от нахлынувшей жадности мелко трясётся щеками. Вдруг, Боги задирает свою круглую башку, и радостно скалиться куда-то вверх. Слишком поздно Дирк понимает – куда загнал его бессовестный булочник – в нужной угол.
В Бринберге, как и в любом средневековой городе – в домах нужники были устроены на втором этаже, а дыра выходила выступом на улицу. Все знали, что к стенам жаться нельзя. Неровен час, может и дерьмо на голову свалиться.
И в сей момент, это самое дерьмо, неотвратимо, неслось на голову Дирка. А он зажат между стеной и осликом.
Шмяк! Дирк облит с головы до ног смердящей жижей. Боги трясётся, как квашня, в беззвучной истерике, ослик всё больнее впивается в Дирков живот своим тощим задом.
