Так что он весь вечер изображал из себя идеального маленького джентльмена, утешаясь тем, что следующий год будет удачнее, что тогда он получит в подарок лошадь, седло и, может быть, даже немного денег.
Может, его бабка наконец помрет, отписав ему что-нибудь в завещании. Конечно, даже если бабка и решит оставить ему часть своего состояния, придется ждать совершеннолетия, чтобы получить деньги.
Дьявольщина! Чертовски неприятно быть таким маленьким и бедным. До чего ему это противно!
Сквозь оконные занавеси из дамасского шелка Берти видны были всполохи летней грозы, шумевшей за окном. Потом раздался гром, и хлынул дождь.
Он не услышал, как открылась дверь его спальни, только слабый свет газовой лампы, горевшей в коридоре, сказал ему, что кто-то вошел в комнату для гостей, в которой он всегда ночевал.
— Кто это? — прошептал он. Сердце его застучало в груди, словно били в барабан.
— Берти?
Голос был незнакомый, выговор — деревенский.
Чуть помедлив, он ответил:
— Да.
— Можно мне войти?
Он никак не мог понять, кому принадлежал этот девичий голос. И к тому же терялся, не зная, что сказать.
— Зачем?
Дрожащим голоском она призналась:
— Я… я боюсь грозы.
Он нырнул под одеяло, вдруг почувствовав каждый нерв в своем теле, от макушки до паха.
— Ну… Можешь войти, если хочешь.
По ворсистому персидскому ковру прошелестели легкие шаги босых ног, зашуршали простыни, матрас просел: девица скользнула к нему в постель.
Ему немного неловко было задавать ей такой вопрос, но он все-таки спросил:
— Кто ты?
— Дара, — прошептала она, придвигаясь к нему.
— Дара?
— Я работаю у твоей бабушки на кухне. Сегодня понадобилось больше прислуги, так что меня выбрали, чтобы подавать твой праздничный обед.
Теперь он ее вспомнил. Всякий раз, когда у него появлялась возможность, он наблюдал за ней. Обед длился больше часа — шесть перемен блюд. Она была невысокая и стройная, с необычной внешностью, какая-то экзотичная; наверное, корни ее — на каком-нибудь острове в южных морях. И грудь у нее оказалась необычно пышная. Ему вспомнилось, как он пытался представить себе, какого цвета у нее сиськи.
— Я тебя помню, — признался он, с трудом сглотнув. Он и надеялся, что она не сможет прочитать его мысли, и почти хотел, чтобы она это сделала.
Берти, наверное, следовало бы поинтересоваться, как Дара очутилась в таком отдалении от спален для прислуги, однако он этого не сделал. Он опасался, что если скажет что-то некстати, то она просто уйдет.
А этого, как он вдруг ясно понял, ему совершенно не хотелось.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Почти восемнадцать. Наверное.
— А мне только тринадцать. — Знаю. Кухарка сказала.
Он не знал, о чем говорить. Сказал, что пришло в голову:
— Ты умеешь читать, Дара?
— Не-а. А хотелось бы быть ученой.
— А считать можешь?
Она повеселела:
— Угу. — И сразу же добавила: — Только, конечно, до десяти. — Она свернулась рядом с ним и положила руку ему на живот. Потом ее рука медленно сдвинулась ниже, и она захихикала: — А ты очень большой мальчик для своих лет.
Берти обнаружил, что не может дышать.
Дара вдруг отбросила в сторону одеяло и поднялась над ним. Задрав рубашку, девица бесцеремонно опустила свою попу ему на живот, упираясь коленями в кровать по обе стороны его тела.
Протянув руку, она нежно прикоснулась к его лицу.
— Ты мне поможешь, правда, Берти, милый?
Он чуть кивнул.
— Ну, мне нужны честные ответы, — промурлыкала потаскушка, склоняясь над ним в полутьме. — Не надо говорить неправду только для того, чтобы сделать мне приятное.
— Не буду, — хрипло отозвался он.
Почему-то это заставило ее засмеяться.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Святой истинный крест?
Берти кивнул и молча перекрестил свое сердце.
Пышнотелая девица надула губки и томно протянула:
— По-твоему, у меня слишком большие груди?
Он покачал головой и сумел произнести:
— Н-нет.
— Правда-правда?
— Правда-правда.
— Не врешь?
— Не вру.
— Клянешься?
Берти кивнул. Он с чистой совестью мог в этом поклясться. Он был совершенно уверен в том, что это правда.
— Может, тебе надо получше их рассмотреть, прежде чем станешь клясться, Берти. — С этими словами Дара подняла свои смуглые руки и одним быстрым движением сняла через голову рубашку. Не колеблясь ни секунды, она бросила ее на пол. — Ну, что теперь скажешь?
Берти решил, что ничего прекраснее он в жизни не видел.
Груди у Дары оказались округлые и пышные, какими он их себе и представлял. Соски у нее сморщились, словно она побывала на холоде или терла их куском грубой мешковины. Они были красновато-коричневые, как спелые ягоды. Он подумал, что они выглядят ужасно аппетитными.
Ему страшно хотелось попробовать ее на вкус, прикоснуться к ней.
Дара прочла его мысли.
Она наклонилась и прошептала ему на ухо, проводя кончиком языка по мочке:
— Можешь трогать меня, если хочешь, Берти.
Поначалу он оробел, но все-таки протянул руку и опасливо прикоснулся к ее соску одним пальцем. А потом он накрыл ее грудь ладонью и неловко стиснул.
Она наклонилась ниже, пока ее темные соски не оказались у самых его губ.
— Можешь взять меня в рот, если хочешь, Берти.
У него потекли слюни.
— Правда?
