— Знаете, милорд, иногда вы ведете себя так бесцеремонно. Можно даже сказать, что вы — тиран.
— Весьма сожалею, миледи.
— И что вы собираетесь предпринять по этому поводу?
Джек пожал сильными плечами:
— Ничего. Ровным счетом ничего.
— Вот это я и имела в виду! — объявила Элизабет, не без труда поднимаясь на ноги. — Все мужчины без исключения — упрямцы и глупцы и не хотят слушать разумных доводов.
— И как же нам повезло, что существуете вы, женщины! Кто бы напоминал нам о наших недостатках?! — Улыбаясь, Джек поддержал Элизабет под локоть.
Элизабет все еще обдумывала его слова, когда в дверь дома постучали.
— Извини, дорогая.
Поскольку Карима с ним не было, Джеку приходилось самому отвечать на стук.
За дверью оказалась Амелия Уинтерз.
Без предисловий она спросила:
— Леди Элизабет здесь?
— Да.
Однако Джек не стал приглашать ее войти.
— Мне надо немедленно поговорить с ней по чрезвычайно важному вопросу.
Казалось, бесцеремонность миссис Уинтерз не столько задела, сколько позабавила Джека.
— Наверное, это невозможно.
— Почему?
— Боюсь, что моя невеста выпила чересчур много бренди. По правде говоря, когда вы постучали, я как раз собирался идти звать на помощь мадемуазель Дюве.
— Ваша невеста?
Произнесенные Джеком слова прозвучали неожиданно торжественно и непреклонно:
— Вы первая можете нас поздравить. Мы с леди Элизабет собираемся вступить в брак.
Миссис Уинтерз очень быстро нашлась, как это всегда ей удавалось.
— Конечно. Примите мои поздравления, лорд Джонатан. Я желаю вам обоим всего наилучшего.
Элизабет откликнулась из дальнего конца гостиной:
— Спасибо, миссис Уинтерз. Очень мило с вашей стороны.
Ее дуэнья попыталась обойти довольно серьезное препятствие — а именно Джонатана Уика, но у нее это не получилось.
— Мне и правда надо поговорить с вами, миледи. Это важно.
— Можете сказать все мне, — предложил Джек. — А я передам ваши слова моей невесте.
Амелия Уинтерз одарила его приторно-сладкой улыбкой:
— Если вы настаиваете.
Он тоже ответил с вежливой улыбкой:
— Настаиваю.
— Тогда можете сообщить вашей невесте следующее, милорд. Похоже, ее бросили.
Лицо Джека осталось совершенно бесстрастным. Он просто стоял и дожидался, чтобы она закончила свое сообщение.
— Мы только что обнаружили, что Жорж и Колетт сбежали вместе. Видимо, они тоже собираются пожениться…
Оставшись одна в своем жилище, леди Элизабет лежала на кровати и в который раз перечитывала прощальную записку Колетт. На глазах ее выступили слезы — слезы печали и радости. Конечно, ей будет очень не хватать подруги, однако Колетт представилась возможность иметь в своей жизни любовь и счастье. Это замечательно!
Элизабет навсегда сохранит в памяти последние строки письма молодой француженки:
«Cherie, когда вы встретите человека, достойного вашей любви, не теряйте его.
И знайте, что вы будете в моем сердце до самой моей смерти.
Ваша Колетт».
Не в первый и не в последний раз в жизни Элизабет уснула в слезах.
Хилберт Матиас Уинтерз не мог забыть той ночи, когда впервые узнал женщину.
Ему исполнилось тринадцать лет, и в родовом поместье был устроен большой семейный праздник. Милая добрая бабушка подарила своему Берти старинную саблю (он уже несколько лет учился в военной школе и очень мечтал о такой) и сочинения Пипса в кожаных переплетах.
Саблю он хранил до сих пор, а прочитать Пипса так никогда и не удосужился.
Полковник удобнее устроился на подушках, во множестве разбросанных по полу так называемой гостиной их дома на краю пустыни, и сделал очередной глоток портвейна.
Он сознавал, что роскошествует: портвейн был товаром импортным и дорогим. Но с другой стороны, у него был вкус к дорогим удовольствиям, и ему нравилось именно так заканчивать свой день. Или, как в данном случае, свой вечер. Ибо было уже далеко за полночь, и Амелия давно ушла к себе в спальню.
Хилберт Уинтерз положил голову на гладкий, ласкающий кожу материал подушки и предоставил своим мыслям свободу. Кусочек острого сыра с голубыми прожилками (стилтон, один из самых дорогих) и рюмка хорошего портвейна — этого достаточно, чтобы у человека слюнки потекли.
Пышные округлые груди… Ох, уж эта Дара!.. Да, так ее звали — Дара. От одного воспоминания о ее смуглых грудях тоже слюнки текут.
Прошло больше сорока лет, а он по-прежнему возбуждается, вспоминая ту ночь. Он всегда считал, что та потаскушка была подарком от его отца и дяди, однако конкретных доказательств у него не было.
Одно он знал твердо: если бы его бабка об этом прознала, ее бы удар хватил…
Он вытянулся на кровати поверх одеяла, с наслаждением ощущая скользкий атлас под своим обнаженным телом — телом еще не оформившегося подростка. Руки он заложил за голову.
День рождения у него получился так себе по сравнению с тем, какие бывают дни рождения. Он ненавидел эти обязательные сборища в родовом поместье. Однако отец ясно дал ему понять: либо ты, Берти, черт побери, будешь делать что требуется, либо не получишь лошадь через год, на свое четырнадцатилетие.
