– Амели, поблагодари бабушку и дедушку за прекрасно проведенное время. Закончишь трассу, когда вернешься. Но сейчас мне нужно, чтобы ты пошла в фургон с Гарри.
– Ты в самом деле решила отправить нашу внучку посидеть в фургоне с чужим человеком, с которым ты познакомилась на реалити-шоу?
Корделия говорила с таким возмущением, как будто брала по нему уроки.
– Нет. Я отправляю свою дочь посидеть в фургоне с моим другом, потому что она не должна все это слышать.
– Что слышать? – спросила Амели. – Почему ты всегда считаешь, что я ничего не понимаю? Я много чего понимаю. Понимаю, почему шарики катятся быстрее, и знаю большеглазых рыб, и откуда берется энергия в гидротермальных источниках, хотя там нет солнечного света, поэтому нет фото… фото…
– Фотосинтеза.
Тон Сент-Джона перешел от ругани к доброжелательности так быстро, что казалось, будто он работает с устаревшей программой преобразования текста в голос.
– Амели, я попросила тебя уже дважды. Попрощайся с бабушкой и дедушкой и иди в фургон с Гарри.
Несмотря на то что Розалина полжизни чувствовала себя на двенадцатом месте среди худших родителей в мире, ей очень редко приходилось говорить дочери сделать что-либо более трех раз. Амели встала, произнесла заученное, но вполне очаровательное «спасибо за заботу» и подошла к Гарри.
– Пошли, премьер-министр. Можем поиграть в слова, пока ждем твою маму.
Около десятка секунд, которые потребовались им, чтобы скрыться из виду, тянулись гораздо дольше, чем часы, проведенные Розалиной на шоу в ожидании, пока судьи скажут, почему ее выпечка не удалась на этой неделе.
– Ну? – Сент-Джон даже сложил руки. – Что ты хотела сказать нам такого важного, что тебе пришлось увести свою дочь?
Его взгляд был настолько вызывающим, что на очень, очень долгое мгновение Розалина всерьез задумалась о том, чтобы отступить и сказать: «Знаешь что, забудь». Но она делала так уже больше восьми лет, и к чему это привело?
– Ты… – Не было хорошего варианта начать разговор или объективно не ужасного его продолжать. – Ты правда не понимаешь, какой ты на самом деле, да?
Ее отец моргнул.
– Какой
– Розалина, – Корделия перешла в свой понимающий тон Я-высказывания и голос, который поднялся примерно на восьмую часть октавы, – я понимаю, что тебя в последнее время постигли разочарования, но набрасываться на отца…
– Ой, мама, я имею в виду вас обоих. Разве ты… то есть вы вообще… Я прихожу сюда, чтобы забрать ребенка, а вы решаете за меня, оскорбляете моего друга, постоянно копаетесь в моей гребаной жизни и все это делаете
Сработало? Казалось, это заставило их замолчать, по крайней мере на мгновение.
Но лишь на мгновение. И Корделия опомнилась первой.
– Ну, мне жаль, если твой… друг оскорбился. Но ты должна понимать, насколько все это непонятно твоему отцу и мне. И Амели. Твой образ жизни в последнее время не отличается стабильностью.
– Может, и н… – Она уже хотела уступить, но нет. Вот так всегда и выходило. – Вообще-то, я считаю, что это чушь собачья. Настоящая, полная чушь собачья.
– Следи за языком, Розалина. – Теперь, когда Амели ушла, ушел и добрый Сент-Джон.
– Ой, да к черту за ним следить. Язык нужен для того, чтобы говорить, а я хочу сказать, что твои слова, – она повернулась к Корделии, которая была совершенно ошеломленной, – можно назвать только бредом. Моя жизнь невероятно стабильная уже гребаный десяток лет. У меня было три работы, ни одна из которых не мешала заботиться об Амели. Я встречалась с четырьмя или пятью людьми, причем я сделала все, чтобы она не видела большинство из них.
Возможно, ей следовало на этом остановиться. Но, как оказалось, она не могла. А может быть, дело было в том, что она не хотела, и, возможно, это было важнее.
– Я оставила вас, чертовых… газлайтящих снобов, в ее жизни, потому что она, как видите, любит вас, возможно, потому, что на самом деле вас не знает. И да. Еще я оставила в ее жизни Лорен, потому что Лорен как никто другой была рядом со мной все это время.
Упоминание
– Даже пока я участвую в шоу, я забираю дочку из школы каждый день, когда я не на съемках, и я не пропустила ни единого ее балетного концерта, школьного праздника и родительского собрания, что, давайте будем предельно честны, гораздо больше, чем я могу сказать о каждом из вас. Так что нет, моя жизнь в последнее время, – она показала самые злобные в мире воздушные кавычки, – «отличалась стабильностью». Просто она не такая, какой вы хотите ее видеть, с тех пор, как мне исполнилось шесть.
– Мы знаем, что мы не были идеальными родителями. – Корделия говорила медленно, почти осторожно. – Но мы думали, что с собственным ребенком ты поймешь, как это бывает трудно.
Это было… речь шла вообще не об этом. Корделия придумала собственный смысл, с которым было легче справиться.
– Я знаю, что это трудно. Естественно, я знаю, как это чертовски трудно.
– Тогда почему ты набрасываешься на свою мать за то, что она пропускала родительские собрания?
