Пёс так и прижился, названный по произведению Лондона, пока этот дачный волк везде ходил под охраной двух котов.
Алла Михайловна была профессором, доктором исторических наук, автором более сотни статей и нескольких глубоких исследований. Всю жизнь она посвятила изучению истории, а вот семьи у неё не было. Сама осталась сиротой ещё в войну.
— Терять семью это страшно, дорогая, — говорила она во время долгих бесед с Надеждой. — Те, для кого Петербург навсегда остался Ленинградом, это хорошо понимают. Не все отважились ещё раз рискнуть. Я из таких.
— Алла Михайловна, к вам внучка приехала? — повернула голову на звук голоса Надежды Елена Андреевна.
Последние годы она начала слепнуть, что её очень печалило. Любимым её занятием было чтение. Надежда Аркадьевна привозила ей флешку с аудиокнигами.
— Надежда мне не внучка, — как всегда сообщала Алла Михайловна. — Я своих детей и внуков не имею. Вот, усложняю жизнь другим. Пользуюсь, так сказать, тем, что другие своих детей хорошо воспитали. Надя дочь нашего ректора Аркадия Константиновича и его жены, нашей завкафедры, Нины Георгиевны.
— Алла Михайловна, вы это отвечаете каждый раз на протяжении десяти лет, — засмеялась Надежда. — Все уже наверняка всё запомнили. Я как раз к полднику сегодня, привезла вашу любимую шарлотку.
— В нашем возрасте склероз дело обычное, так что моё сообщение всегда новость, — протянула руку за клюкой профессор истории. — А шарлотка это очень хорошо! Это просто прелесть как хорошо.
Надежда аккуратно разворачивала полотенце, что навертела вокруг форм с пирогами. Так удавалось довезти шарлотку ещё тёплой. Медсестра, что дежурила, присматривая за стариками, с улыбкой поставила стакан тёплого молока на блюдечко перед Аллой Михайловной вместо чая.
Когда-то очень давно, маленькую девочку нашли в холодном доме, рядом с умершими от голода тётей и двоюродной сестрой. Она сама почти умерла. Её с другими сиротами вывезли из города за месяц до снятия блокады. Приюты, больницы… А потом, судьба решила смилостивиться над ребёнком. Она была среди тех ленинградских детей, которых вывезли восстанавливаться в Узбекистан. И там, перед уставшими после долгой дороги детками по ставили по кружке тёплого молока и по кусочку невероятного угощения. Именно так восприняла и запомнила это Алла Михайловна. И всю свою жизнь относилась именно к яблочной шарлотке с особой любовью.
Когда на кафедре решали, кто поедет поздравлять старую профессоршу, уже лет пять к тому времени, как закончившую преподавать, с восьмидесятилетием, выбор пал на Надежду Аркадьевну. Она единственная была не обременена семьёй. Ни мужа, ни детей, ни племянников или сестёр с братьями у неё никогда не было, а родители давно скончались. Сама же она трудилась секретарём кафедры с тех пор, как её, двадцатипятилетнюю, привела сюда мама.
После той поездки Надежда стала в этом месте частым гостем. Навещала, привозила старикам разные мелочи, беседовала, гуляла с Аллой Михайловной. И чувствовала себя нужной. Незадолго до первой поездки сюда она похоронила маму, пережившую отца всего на четыре года. И тихая пустота большой квартиры её пугала. В тенях, что не слышали человеческого голоса, оживали воспоминания из её прошлого. И всё чаще звучали в мыслях слова её мамы, тихо сказанные в палате гинекологии в тот день, когда Надежда одним решением перечеркнула всю свою жизнь.
Надежда Аркадьевна, переступив через границу пятидесяти лет, всё чаще возвращалась мыслями в юность, в то время, когда она принимала решения, рвущие все её связи и возможно прокладывающие её жизненную дорогу совершенно не по тем маршрутам.
Она никогда, после первого просмотра, не смотрела всем известное кино «Москва слезам не верит». Она и в первый-то раз ограничилась первой серией. Уж слишком перекликался сюжет с её собственной жизнью. Ей, правда, не приходилось врать, что папа профессор.
Родители Надежды были людьми науки. Когда-то, очень давно, два увлечённых историей античности студента института философии, литературы и истории с курса Николая Александровича Машкина, бывшего студента самого профессора Преображенского, встретились и столкнулись в жарком споре, закономерен ли был переход от Римской республики к Римской империи. И больше не расставались всю свою жизнь. Даже смерть смогла разлучить их всего-то на четыре года, которые мама Нади посвятила воспоминаниям.
— Нам повезло, нас было много, горящих жаждой знания. Она была настолько велика, что даже тысячелетия не стали нам преградой. — Улыбалась воспоминаниям юности Нина Георгиевна. — Конечно, ведь у нас был свой Маяк. Ия была из творческой семьи, её родители жили искусством. Даже дочери дали вместо фамилии свой творческий псевдоним. Аркаша, Ия и я, всегда держались вместе. Нас так и звали, римский триумвират. Аллочка часто это вспоминала. Они с Ией были подругами.