Трепещущий свет керосинки, мерный перестук колес и покачивающаяся кровать – можно было подумать, что я нахожусь не в поезде, а в нашем старом фургоне, катящимся на юг Эквестрии в сторону длинной гряды холмов, за которыми, где-то в осенней дали, лежит Хуффингтон. Пока Дед, мурлыча себе под нос какую-то песню, поглядывает вокруг, ища удобный пригорок для привала, Бабуля уже расстилает кровать, готовясь к отходу ко сну. На столе дымит старая, прогорелая плошка, в которой бережно сохраняемый в печурке уголек наполняет домик запахом сгорающих трав, призванных отпугивать комаров и дурные сны от ночующих в домике пони. Привернув еле тлеющую лампу, Бабуля наклоняется ко мне, и проваливаясь в сон, я ощущаю, как она нежно целует меня в лоб, произнося голосом знакомой мне фиолетовой единорожки – «Спокойной ночи, Скраппи. Спокойной ночи».
– «Проходи, моя ученица. Порадуй нас своим присутствием».
– «Благодарю тебя, моя Госпожа. Почту за честь разделить с тобой сию трапезу».
Церемонно поклонившись, я осторожно двинулась вперед, по погруженному во мрак узкому залу. Длинный стол был уставлен канделябрами из трех свечей, трепещущий свет которых тонул в тенях, поглотивших украшенную гирляндами причудливых ночных цветов колоннаду, прыгая по стоявшим на темном бархате тарелкам из молочно-белого фарфора, накрытых пузатыми полусферами крышек, ручки которых блестели, словно маленькие звезды. Церемонно склонившись, я заняла место по правую ногу аликорна. Памятуя уроки Госпожи, я волновалась, хотя и пыталась не подавать виду, и с лихорадочно поспешностью вспоминала назначения выложенных передо мной столовых приборов.
– «Как прошла твоя поездка, моя дорогая Скраппи?» – поинтересовалась принцесса, с изяществом престарелой леди промакивая рот салфеткой, словно тот жалкий шлепок, что наконец-то исчез с наших тарелочек, мог запачкать хоть что-то, кроме салатной вилки – «Удалось ли тебе исполнить в точности повеленье нашей сестры?».
– «Припадаю к твоим серебряным копытам в смирении и страхе, моя Госпожа. Увы, твоя недостойная дщерь, не имея на то умысла злого, порушила планы сестры твоей, в чем кается тебе и винится. Готова я понести кару суровую за то, что не набралась решимости доложить о том лично, посему припадаю я к ногам твоим, жалости и заступничества твоих алкая. Суров гнев правительницы солнечной страны, и страшит он меня вельми…».
За салатом последовал суп. Неслышно выплывшая из темноты Клауд сняла крышку с возникших перед нами тарелок, представляя нашему взору желтоватые озерца прозрачного, словно пропитанный летним светом воздух, бульона, в котором, резвясь, кружились хвостики розоватых креветок, кружившихся между островками горной капусты. Распространяя вокруг тонкий запах моря, он заставлял меня собрать все силы, сохраняя на морде чопорную сосредоточенность на важном, не терпящем суеты процессе поглощения пищи. Из всей грифоньей кухни в Эквестрии прижились лишь самые безобидные их закуски и десерты, не требующие для приготовления многочисленных рыбных или мясных компонентов, но мои глаза меня не обманывали – сидящая рядом со мной принцесса и вправду, с приличествующей моменту задумчивостью, принялась поглощать столь необычный для пони суп.
– «И в чем же ты ошиблась?».
– «Во многом. Но что печалит меня страшно, так это прискорбная неспособность из-за глупости природной, столь часто мне свойственной, постичь все замыслы Ее, и глупость сия, боюсь, во вред делу, объединению многих рас предназначенному, неминуемо пойдет. О горе! О позор! Я недостойна твоей милости и ласки! Отринь же недостойную твоего сияющего взора дуру дурную, нахалку нахальную, транжиру богатств твоих наглую…».
