Вскоре он приобрел «Собрание песен» в собственность, но без всякого сафьяна. С тех пор он много раз перечитывал львовское предуведомление, а потом разглядывал ноты. На них были положены многие российские песни: и те, что обжились в Петровом граде, и те, что нашли дорогу в отечественную оперу… К каждой песне был приставлен для сопровождения генерал-бас. Генерал-бас песню пестует, а песня ведет с ним старый, давно знакомый спор. В шмаковском оркестре песенные голоса с трубами спорили – и теперь нет у них внутреннего ладу с генерал-басом.
– Песня, а не дышит; ноты, а не живут!..
Глинка всматривается в нотные значки: они оживают, и между строчками, на которых расположились песня и аккомпанемент, начинается баталия: «Изволь, песня, в лучшие гармонии разодеться, по всем правилам науки!» – наставляет ее приписанный Иваном Прачем генерал-бас. «Уволь, сударь, – отвечает генерал-басу песня, – твоих правил мне не занимать стать, у меня своя наука!..»
По расчисленному кругу шла пансионская жизнь. И сами пансионские правила никак не могли предугадать, что еще придумает неистовый мечтатель, скрывшийся в полуприватном мезонине под смиренной личиной наставника. А Вильгельм Карлович все ревностнее побуждал поэтов к новым опытам. И более того: он даже обещал печатать эти опыты в «Невском зрителе». Мудрено ли, что многие питомцы уже смотрели на страницы «Зрителя» как на будущие свои вотчины…
Только Михаил Глинка, за неимением собственных стихов, оставался бескорыстным читателем «Зрителя». Журнал с первых книжек начал печатать ученое рассуждение о музыке. Составитель знал все: о происхождении музыки у древних, и то, как родилась в Европе четырехголосная, покорившая мир гармония, и обстоятельно рассказывал о жизни лучших мастеров-компонистов заморских стран.
В каждой книжке это рассуждение заканчивалось новым заманчивым обещанием: «Продолжение впредь». И Михаил Глинка ждал, он смутно надеялся, что когда-нибудь ученый сочинитель доберется до России. Ведь ратовал же «Невский зритель» за словесность отечественную. Ведь хотели же издатели «удалить из русского языка влияние наречий иностранных и дать ему образование историческое и национальное»!
Но стоило заговорить «Невскому зрителю» о музыке, и тогда восторженные поэты и ученые философы сходились в общем к ней снисхождении: «Между изящными искусствами музыку, в настоящем ее виде, можно почесть младшею сестрою…»
Глинка читал и мысленно спорил: «После Моцарта и при явлении Бетховена неужто младшая сестра?»
И снова углублялся в рассуждение.
«Характер нынешней музыки, – утверждал «Невский зритель», – чистый романтический,
– Вздор! – объявил Михаил Глинка. – Неужто никто антикритики не напишет?
А пансионеры, осведомившись, что Мимоза спорит с рассуждением о музыке, не проявили к тому никакого интереса. Поэты и вовсе этого рассуждения не читали, любители же нравственно-политических статей попросту не заметили. Не стал писать антикритики и сам Глинка. Он ждал лишь случая, чтобы начать диспут с журнальным верховодом, и для того заготовил Вильгельму Карловичу вопросные пункты.
Надлежит ли причислить наши отечественные песни к составу музыки? – гласил первый пункт.
Можно ли после того признать, что музыка не имеет никакой связи с существующим?
Неизвестно, что бы ответил на эти пункты Вильгельм Карлович, хотя можно было предположить, что за множеством важных журнальных дел он и сам не читал музыкального рассуждения.
Однако диспут так и не состоялся, потому что Вильгельм Карлович все больше и больше уходил в журнальные дела, с другой стороны, помешали чрезвычайные обстоятельства…
В один из майских вечеров воспитанники, гулявшие по саду, увидели Левушку Пушкина, вернувшегося в пансион из экстраординарной отлучки. Впервые в жизни беззаботный Лев был встревожен. Улыбка исчезла с его пухлых губ, в глазах кипел гнев.
– Что с тобой?..
– Сашу… Сашу услали… – непривычно тихо сказал Левушка. – Ну, подождите, задаст он плешивым!
Окруженный товарищами, Левушка погрозил кому-то кулаком, нимало не заботясь, что его может услышать начальство, и прочитал стихи, которые совсем недавно написал Пушкин-старший:
Во всех обстоятельствах жизни «чтеньебесие» оставалось неодолимой страстью Льва. Но и стихи ничего не объяснили благородным пансионерам, хотя именно стихотворные опыты Александра Пушкина давно нарушали тишину царствующего града. И теперь, в мае 1820 года, над головой сочинителя прогремел первый раскат отдаленной грозы. Бывает так, что еще тих и недвижим раскаленный воздух и нет еще ни одного облачка на горизонте, и вдруг где-то явственно прогремит. Прогремит – и опять тишь.
