Глинка, конечно, выздоровел, хотя лихорадка так и не покидала его до самого вечера у Юшковых: вдруг тетушка Марина Осиповна перерешит и вместо Юшковых повезет дядюшку в другое место! К счастью, дом Юшковых состоял у Марины Осиповны в числе презентабельных, и все поехали именно туда.
– Дядюшка! – сказал Мишель после концерта.
– Что тебе? – отозвался Иван Андреевич.
– Бетховен! – Мишель ничего не мог больше сказать, потому что нервический припадок вовсе не был теперь мнимым. Но Иван Андреевич и так все понял.
– Вот именно, Бетховен! – еще раз подтвердил дядюшка, когда они уже поднимались по лестнице в дом Энгельгардта.
И они опять поняли друг друга как нельзя лучше.
А через несколько дней в пансион явился батюшка Иван Николаевич. Он обнял и поцеловал Мишеля и еще не успел ничего рассказать о Новоспасском, не успел даже расспросить сына о занятиях, как уже опять поднялся:
– Завтра опять заеду, мой друг… Да, кстати, писал мне господин Мельгунов, чтобы отпустить тебя за границу. Отблагодарил я его сердечно… А как ты на сие дело смотришь?
– Батюшка, – говорит будущий дипломат, – единственно ваша воля определить мою участь!
– В том и суть, – отвечает Иван Николаевич, – и не то беда, что по вояжу расходы большие, а у меня, как назло, в делах проруха. Да ежели поискать денег, как не найти? Однако я к тому склоняюсь, что рановато тебе, друг мой, в чужие края. К своей земле покрепче прирасти, корни пусти, вот тогда и путешествуй. Кончишь пансион, десятый класс получишь – плохое ли дело чин десятого класса, как им пренебречь? А еще и то, друг мой, в мыслях держу, что когда станешь дипломатом, тогда весь свет изъездишь, да не зря, а по государственной надобности. То ли дело, дипломату путешествовать!
– Вся ваша воля, батюшка, успею еще… Я тоже так думаю! – ответил Ивану Николаевичу послушный сын. Хотел он еще добавить, что если бы и поехал в чужие края, то вовсе не дипломатом, а единственно для того, чтобы музыку поближе рассмотреть. Но разве с батюшкой о музыке поговоришь?
В мезонине, в комнате Вильгельма Карловича, сидел, оказывается, в тот вечер гость. Туда же забрались, конечно, и Лев Пушкин и Сергей Соболевский. Михаил Глинка не решился войти в комнату к гувернеру, только слушал, стоя за дверью, как там читал стихи Левушкин брат. Так напевает сказки нянька Авдотья. Чем не музыка? Только не поймешь, где она живет: в метрах стиха или в движении голоса, который преодолевает все метры в своем вольном напеве?
По уходе гостя Глинка долго расспрашивал Левушку и никак не мог поверить, узнав, что Александр Сергеевич ни на чем не играет и не поет.
– Саша – поэт, – объяснил Лев, – ему на твою музыку чихать! Музыки ему сколько хочешь подладят, – подумаешь, диво! Ты слыхал, как его стихи еще в лицее пели?
И Левушка напел стихи «К Делии» так, как положил их на музыку лицейский однокашник поэта. Глинка слушал. А что, если подойти к самому Пушкину и попросить: «Александр Сергеевич, прочтите стихи, а я переведу их на музыку»?
Но, разумеется, он никогда этого не скажет! Сколько раз ни бывал старший Пушкин в мезонине, легко взлетая туда по крутой лестнице, Михаил Глинка ни разу не решился с ним заговорить. Шутка ли, может быть, вся Россия читает теперь «Руслана», который вышел в свет и о котором так много говорят и с таким жаром спорят!
– Ну, Глинушка, прощай! – Николай Мельгунов еще раз неуклюже обнял Глинку. – Прощай,
Друзья целуются, смущаясь столь непривычного проявления нежности, и оба стараются казаться веселыми.
В дорожной карете уже дремлет, поджидая сына, господин Мельгунов, а Михаил Глинка все еще держит за пуговицу суматошного Сен-Пьера. Но то уже не сияющая медным блеском пуговица на пансионской шинели, то партикулярная пуговица на щегольском пальто юного путешественника.
– Постой, олух!.. – говорит Глинка и под суровой лаской прячет ему самому непонятное волнение чувств. Надо бы еще многое наказать другу, отправляющемуся в Париж. И Сен-Пьер еще раз взмахивает руками, потому что ему тоже нужно многое сказать, но оба, стоя у кареты, опять молчат. В эти минуты мужает мальчишеская дружба, родившаяся в Благородном пансионе.
А в карете все глубже дремлет Александр Ермолаевич и сквозь дрему мечтает о том, как сладостно будет грезиться ему под шум Парижа, или под песни буршей в Гейдельберге, или в каком-нибудь ином месте на земле.
Но вот уже пуговица дорожного пальто Николая Мельгунова выскользнула из рук Михаила Глинки, в последний раз захлопнулась дверца дорожной кареты, и сама карета куда-то поплыла и потом вовсе растаяла в уличной суматохе…
А следом за каретой Мельгуновых вдруг тронулись и зимние дороги. Разлилась-расплакалась талыми снегами зима.
Но вот вздохнет
