Оказия наконец, явилась. Дорожный караван благополучно выбрался с Железной горы и, миновав степи, без приключений вступил на безлесные пригорки Кисловодска. Считанные домишки весело переглядывались среди буйных трав, способных укрыть всадника. На этих пряных травах был крепко настоен прозрачный воздух. В дальних лесах послушная календарю осень уже обрывала пожелтевшую листву, но Кисловодск сохранял свежесть и зелень, будто ни зной, ни осень не были властны здесь, у истока животворящих вод.
Как будто все благоприятствовало лечению. Но стоило Глинке погрузиться в колючий нарзан, как он едва выбрался оттуда. Ванны при восьми градусах оказались другой крайностью, в которую вверг его Лазарь Петрович. Повторные опыты только прибавили бессонницу к прежним недомоганиям.
– Опять жалуетесь? – развел руками Лазарь Петрович.
После бесполезного купания строптивого пациента и в серных, и в железистых, и в кислых водах медик решил:
– Загадочный вы случай, или, прямо сказать, terra incognita[45] для медицины! – и немедленно отменил нарзан.
Хмурясь и совестясь самого себя, энтузиаст природы и минеральных вод Лазарь Петрович вернулся к презренной латинской кухне. Это не были, впрочем, аптечные микстуры. Плодом вдохновения смоленского медика явились на этот раз настойки из горьких трав на добром вине. Настойки способствовали восстановлению аппетита, но головные боли и бессонница сопротивлялись им с редким упорством. Должно быть, проклятые хвори только и ждали путешествия на Горячие воды, чтобы, собравшись всем сразу, отпраздновать победу именно здесь.
Глинка часто встречал рассвет, не сомкнув за ночь глаз, и все больше задумывался о будущем. Никогда ни один медик не мог объяснить, чем он болен.
– Буду ли я хоть когда-нибудь здоров? – однажды спросил Глинка Лазаря Петровича, вконец измученный и раздраженный бессонницей.
– Сомневаюсь, – со всей искренностью отвечал медик, – а впрочем, каких чудес не делает наука!..
Наконец наступил день отъезда. Глинка упаковал гербарии и окаменелости, которые перевозил с места на место, и, сев в коляску, впервые обрел крепкий, благодетельный сон.
В Харькове он распрощался с попутчиками, спешившими в Смоленск.
Едва передохнув, он побежал на Дворянскую улицу, стараясь еще издали разглядеть безрукого трубача или хотя бы старика, который непременно должен был сидеть перед лавочкой на колченогом стуле.
Пусть бы старик даже и отлучился по делу, но почему же не трубил в честь встречи ленивый трубач? Только он вовсе не был ленив, этот старый и верный слуга. Его просто не оказалось на вывеске. На ней теперь было намалевано… но,
– Хоть и в господском платье, а, видать, не в своем уме!..
А молодой человек, медленно уходивший от лавки, остро чувствовал свое одиночество. Он почувствовал себя еще более одиноким в собственной дорожной коляске, когда постылый город остался далеко позади.
В коляске были наглухо опущены фартуки, чтобы ни ветер, ни дождь не мешали грустить путнику. Ветер стонал, шарил под фартуками и отлетал снова. Дождь стучал в поднятый верх.
Молодой человек сидел, опустив голову и прикрыв ладонью бессонные глаза…
Глинка ничего не смог разведать в Харькове о судьбе Витковских. Тогда, отчаявшись, послал на Дворянскую улицу Илью.
– Нечего сказать, богатый купец! – доложил, вернувшись, Илья.
– Что он сказал?
– А ничего не сказал. «Мы, говорит, нездешние, мы на базаре лабаз держали и тамотки действительно всех насквозь знали». С одного взгляду, Михаил Иванович, видать, – рассудительный купец…
– Замолчи, пустомеля! – прикрикнул Глинка. – Что ты ко мне с купцом лезешь, когда мне старик надобен, который музыкой торговал! Спрашивал про старика?
– Вестимо, спрашивал. Не слыхал про него купец. «Ежели, говорит, он не по мучному делу, то и интересу у нас к нему нет…»
– Поди прочь! – в полном изнеможении сказал Глинка и тем вконец озадачил Илью.
Глинка, совсем больной, отправился искать «архиерейскую октаву». Но и пан Андрей выбыл из города с преосвященным в объезд епархии…
Второй день бьет седока в коляске злая лихорадка, и путаются у него мысли. Лошади идут тяжелым шагом по размокшему чернозему, а Илья с Афанасием снова ведут на козлах бесконечный разговор.
Глинка прислушивается сквозь забытье и вдруг вздрагивает. Так явственно звенит в ушах колокольчик, приделанный у дверей музыкальной лавки. Путник протягивает к нему руку, но оборотень-колокольчик уже мерно позвякивает под дугой у коренника.
Должно быть, в беспамятстве он бьет кулаком в кожаную подушку сиденья, как будто подушка виновата в том, что случилось на Дворянской улице, а потом, опомнившись, казнит себя за то, что замешкался на проклятых водах.
