Лихорадка приступилась к Глинке еще в Харькове, а на первой ночевке он обнаружил на теле багровые пятна, набухавшие в нарывы. К жару и ознобу прибавилась тупая боль в костях. Мысли путника все больше пламенели. Путешественник трет лоб и соображает: откуда взялся в коляске старик Витковский? Потом Глинка склоняется к фортепиано и оглядывается на дверь, которую сторожит чудовище, прикинувшееся контрабасом. Над этой дверью никогда не было никакого колокольчика, но теперь он переселился именно сюда и так бьет в голову, что даже Елена не может его унять. Глинка ударяет по клавишам, а клавиши уходят из-под рук и стремительно влекут его в пропасть. Он не в силах заглянуть в эту бездну, так кружится у него голова. Впрочем, пустое… голова кружится от ландышей, которые никнут у Елены на груди.
– Не надо поддаваться мороку, – шепчет Глинка, а в уши опять бьет колокольчик, потом гремят выстрелы, и прямо на Елену черной мохнатой тучей летят джигиты. Туча уже клубится там, где только что стояла Елена, но сквозь мрак Глинке явственно видится, как на музыкальной шкатулке поднялась крышка и туда проворно ушла девушка в стоптанных башмаках. Только ландыши в последний раз успели кивнуть Глинке, а пан Андрей, сам похожий на грозовую тучу, с громом захлопнул крышку.
– Стой! – кричит Глинка. – Стой!..
– Что прикажете, Михаил Иванович?
Под фартук заглядывает Илья, и свет резко бьет в глаза Глинке. Он долго смотрит на Илью, утирая испарину, дрожа в ознобе.
– Разве я звал?..
И все чаще и чаще, не зная, как ехать ему в таком положении, путник задает один и тот же вопрос:
– Где я? Где?!
– К Орлу подъезжаем, – отвечает Илья, – двадцати верст – и тех не будет…
– А вот и врешь! – перебивает с козел Афанасий. – Полсотни кладите, Михаил Иванович, и то с гаком!..
Глинка задумывается и приказывает остановиться в Орле у батюшкиного знакомого купца…
Он проснулся после долгого забытья и сначала подумал, что его снова путает горячка. Прямо на него надвинулся пузатый шкаф, а по карнизу стены, выбираясь из серой пелены рассвета, рысью бежали рогатые петухи. Чернобородый мужик, взметнув на вилы Бонапарта, одним глазом озорно подмигивал Михаилу Глинке, как старому знакомцу. Мужик нисколько не постарел в своей золоченой раме. Ни одного седого волоса не прибавилось в его бороде. Глинка еще раз огляделся: даже лампада перед иконой теплилась так, будто ее только что затеплила нянька Карповна. Сомнений быть больше не могло: он лежал в той самой горнице, в которой жил в Орле в военную годину.
В соседнем зальце кто-то осторожно зашаркал, и дверь приоткрылась.
– Как чувствуешь себя, батюшка? – и к постели подошла чинная старуха. – Вечор так напугал, не мог слова сказать!
– Вот беда какая приключилась, и сам не рад, да что поделаешь! – отвечал Глинка. – Вы уж простите за беспокойство…
– Что ты, батюшка! Какое беспокойство!.. Сам-то у меня по ярмаркам поехал, а уж как бы он такому гостю да рад был! – Старуха присела у постели и перебрала в памяти всех новоспасских: – Родители как здравствуют, сестрицы как?
Глинка слушал ласковую старуху, не спеша отвечал и чувствовал, как к нему возвращаются силы. Нарывы перестали мучить, жар спал. Еще кружилась голова, но то было сладостное ощущение возвращающегося здоровья.
Спустя несколько дней Глинка встал. Отдавшись воспоминаниям, он долго сидел у окна. По улице шли те же мужики, которые когда-то водили мимо окон пленных. У мужиков был тот же размашистый шаг и те же латаные сермяги на плечах.
– К обеду, Михаил Иванович, что прикажете? – приступил к барину Афанасий, – Бульон или уху, филейку или гуся с яблоками? Гусь здесь даже очень собою видный!..
Глинка, не слушая, перебил:
– Ты с Бонапартом воевал?
– А кто же с ним не воевал? Бабы, Михаил Иванович, и те воевали! – отвечал сбитый с толку Афанасий. – Да что же вы его, анафему, не к месту помянули?
– Очень даже к месту, Афанасий! Меня сюда увозили, когда война была.
– Ну, и ладно бы так… – коротко согласился Афанасий, не придав услышанному никакого значения. – А коли вы ни гуся, ни филейки не желаете, могу молочную телятину представить…
Но Глинка снова перебил его:
– Уймись, старый, мне про твоих гусей да про телятину слушать тошно, не то что есть…
Афанасий ушел, а в горницу с рогатыми петухами снова вернулось прошлое.
…Оставаясь с семьей на день, на два, между дел, хмурый ходил тогда по соседнему зальцу Иван Николаевич; люди говорили
– Илья, умываться! – громко крикнул Глинка.
Умывшись, он внимательно осмотрел нарывы. Они быстро заживали, будто их никогда и не было.
