Дядька снимает нагар со свечей, которые горят у рояля, и вопросительно смотрит на барина.
– Так кому же, Михаил Иванович, в присутствие
– Опять пристал! – отмахивается титулярный советник. – Тоже еще начальство объявилось! В присутствии и без нас обойдутся. Проваливай подобру-поздорову!
Выпроводив дядьку, Глинка запирает дверь и опускает штору. На штору ложится первый солнечный луч.
А сочинителю, как на грех, нужна сейчас самая темная, зловещая ночь. Ему нужна именно та мрачная, бурная ночь, что окутывает зубчатые стены древнего замка рыцаря Рэкби. Он слышит, как тревожно кричит на башне филин, видит, как чьи-то грозные тени крадутся к замку. Налетевший вихрь с силой ударяет в стрельчатые окна, и ветви колеблемого бурей дерева стучат в окно.
А в сводчатом зале, в котором пел Вильфрид, все еще сидят у очага трое. Уже гаснут, исчерпав масло, лампады. Уже медь отбивает мерными ударами полночь, и снова кричит встревоженный филин.
– Поднят ли мост? На месте ли стража? – спрашивает мужественный О'Нейль и направляется к двери.
Поздно! Шум и топот слышатся все ближе. Двери в зал с грохотом распахиваются, и, едва успевает отскочить в сторону О'Нейль, в залу врываются привидения… Но кто видел, чтобы привидения приставляли к груди своих жертв мушкеты? А сам предводитель, дьявол Бертрам, уже протягивает руки к прекрасной Матильде.
В дыму выстрелов гаснут последние лампады, и в это время снова заключают союз дружба и любовь. Пока О'Нейль наносит удары во все стороны, Вильфрид, подхватив бездыханную Матильду, исчезает с нею, ища спасения. Уцелевшие слуги рыцаря Рэкби спешат на помощь к О'Нейлю. Звон мечей не может заглушить могучего его голоса:
– Ты умрешь, Бертрам!..
Отважный О'Нейль уже заносит смертоносный меч, но еще не настал час расплаты для Бертрама. Он уклоняется от удара и бежит.
– Назад, Бертрам!.. – приказывает ему, не отрываясь от рояля, Глинка.
Он недоволен картиной бегства. Сочинитель оперы. снова склоняется над клавишами, и висельник Бертрам сызнова совершает свой побег…
А чиновничий Петербург уже свершает свое обычное утреннее шествие. С Охты, из Коломны, с Петербургской стороны, из Галерной гавани поспешают к присутствиям копиисты, подкопиисты, коллежские регистраторы и прочие чины, не чающие никакого движения вверх. Позднее на улицах появляются титулярные и надворные советники. Своим появлением они предвещают, что близится час, когда покатят в министерства их превосходительства. Наконец явление звезд на сановных мундирах заканчивает размеренное по табели о рангах движение чинов.
Нельзя, однако, сказать, чтобы титулярный советник Глинка безошибочно нашел свое место в этом вечном движении. Случалось, что будит, будит его дядька Илья и, отчаявшись, зовет на помощь будущего виолончелиста Якова и скрипача Алексея. Тогда будят они титулярного советника уже на три голоса и тащат с него пуховое одеяло во все шесть рук, а Михаил Иванович погрозит кулаком, отвернется к стене и снова погрузится в грезы. Мало ему страшных происшествий в замке рыцаря Рэкби. Вместе с Вальтер-Скоттом наблюдает он, как сходятся на бой войска в долине Марстонской.
– За бога и государя! – восклицают, гарцуя на конях, слуги короля, сподвижники старого рыцаря Рэкби.
– За бога и свободу! – ответствуют им суровые приверженцы Кромвеля.
Даже во сне Глинка слышит кипение боя, стальной скок рыцарей, мерную поступь полков парламента и звонкое блистание скрещенных мечей.
– За бога и короля!..
– За бога и свободу!..
– Бога для, вставайте, Михаил Иванович! – этот скрипучий голос все чаще врывается в сумятицу битвы.
И уже не бой кипит в долине Марстонской, а кофейник мирно перекипает в столовой на белоснежной скатерти. А в сухарнице лежат излюбленные титулярным советником крендели и ватрушки, румяные, как заря.
Государственная служба титулярного советника Михаила Глинки началась в путях сообщения не столько по склонности его к этим путям, сколько благодаря случаю. Вскоре после приезда из Новоспасского Глинка узнал, что в Главном управлении путей сообщения открылась вакансия. По этой должности не полагалось никаких дежурств и не требовалось письменных занятий на дому.
По соображению всех этих обстоятельств выходило, что пути сообщения музыке поперек дороги не лягут, и в мае 1824 года Глинка стал помощником секретаря. Батюшке он отписал чуть превыспренно и витиевато, как всегда писал родителю о делах:
«Служба сия доставит сыну вашему приличные средства к жизни. Занимаемой мною должности присвоен годовой оклад в тысячу рублей. Усердием и старанием я льщусь приобрести новые выгоды. К тому же имею виды, когда представятся обстоятельства, перейти в Коллегию иностранных дел».
Упоминание о дипломатическом поприще было вряд ли не последним. Автор будущей оперы «Матильда Рэкби» написал об этом больше в утешение батюшке, чем в оправдание себе.
