Когда же в канцелярию путей сообщения заглядывал блестящий адъютант самого главноуправляющего герцога Вюртембергского, он все чаще задерживался в комнате помощника секретаря. На столе у Глинки были разложены объемистые папки дел, срочные рапорты с шоссейных дистанций, но вовсе не они интересовали штабс-капитана гвардии Бестужева.
– Как здравствует черноокая красавица? – спрашивает он.
Помощник секретаря приходит в смущение.
– Неужто тоже разуверение? – говорит, улыбаясь одними глазами, Бестужев.
– Не совсем так… – возражает Глинка. – Принявшись за дело, я не легко поддаюсь отчаянию…
– Поверьте мне, что и Евгений, – Бестужев имел в виду своего знакомца Евгения Баратынского, – если бы Евгений писал свою элегию сейчас, мысль его могла бы быть яснее и определительнее.
– Какая мысль?
– Та, что не должно отчаиваться и звать к усыплению.
– Однако, – Глинка посмотрел на Бестужева, как бы проверяя свои мысли, – не случайно же стихи Баратынского перепечатаны в журналах и столь многим пришлись по душе.
– Уж слишком пуста наша жизнь, – Бестужев стал серьезен. – Было время, наши отцы любезничали по-французски, а мы, залетев в тридевятую даль, философствуем по-немецки. Когда же будем мыслить и действовать как надлежит нам, русским?
– А каково же, по-вашему, направление этих действий?
– Самоусовершенствование и познание духа народного!..
Бестужев взглянул на часы.
– Простите, – быстро оказал он, – мне должно вас покинуть. Его вюртембергское высочество явится сейчас, дабы прокладывать пути для России. Не правда ли, печальный анекдот? Но мудрено ли это, если многие у нас с молоком матери всосали безнародность и умеют удивляться только чужому? – штабс-капитан опять улыбнулся одними глазами. – Еще и еще раз прошу вас как-нибудь пожаловать ко мне на досуге, буду рад видеть вас как с Матильдой Рэкби, так и без сей прекрасной девы…
Глинка поклонился:
– Не премину!
Но по стеснительности характера он как-то все откладывал этот визит. Как пойдешь без прямого дела к прославленному издателю альманаха «Полярная звезда»? Едва вышла в свет эта изящная книга изящной словесности, ее раскупили с той же быстротой, как в свое время расхватали «Историю» Карамзина. А в журналах и до сих пор не улеглись баталии, вызванные статьями Александра Бестужева о русской словесности. На него пишут критику и антикритику и почтительно говорят о нем, как о восходящем светиле.
Долго звенит дверной колокольчик. Посетитель прислушивается и ждет. Наконец слышатся неверные, шаркающие шаги и потом гремят с трудом отодвигаемые засовы.
– Батюшки, Михаил Иванович! – говорит, появляясь в дверях, старый Спиридон и высоко вздымает дрожащие руки. – А я-то иду да гадаю: кому бы к нам быть?
– Здорово, старина! – Глинка стоит в передней, не снимая шинели. – Известий нет?
– Нету, Михаил Иванович, нету. Барыня, сами знаете, дальнюю променаду совершают, а барин из Шмакова не выезжал…
– А Софья Ивановна? – спрашивает Глинка и прислушивается: не простучат ли по коридору модные башмачки?
– А молодая барыня и подавно не пишут.
– Так, значит, и кукуешь, старый?
– Так вот и кукую, сударь! Им все трын-трава, а каково мне с этакой квартирой управиться? Вам-то, батюшка Михаил Иванович, не известно ли чего?
Но никаких известий нет и у Глинки. С тех пор как тетушка Марина Осиповна навсегда покинула мужа, она вояжирует по заграницам, а дядюшка Иван Андреевич как засел в Шмакове, так и не объявляет никаких намерений. И вместо милой Софи теперь существует на свете Софья Ивановна, баронесса Нольде. Баронесса живет в захудалом имении промотавшегося барона и тоже ничего не пишет.
«Неужто может быть счастлива с ним Софи?» – раздумывает Глинка, прислушиваясь к тишине квартиры. Потом направляется в сопровождении Спиридона в дядюшкин кабинет.
На нотных полках зияют огромные бреши. Даже старик Бах не уцелел в своем подвале. Даже Фильд и Штейбельт покинули свои насиженные места, и на развалинах былого топорщатся какие-то неведомые миру личности.
– Куда же девались ноты? – спрашивает Глинка, не веря собственным глазам.
– А куда им деваться? – Спиридон мимоходом смахивает пыль с уцелевших переплетов. – В Шмаково поехали. Как только санный путь лег, так и прислал барин мужиков. За пустяковиной лошадей гоняли!
– Присылал, значит, дядюшка? Как же ты говоришь, что известий не было?
– Да какие же это известия?! – негодует Спиридон и снова потрясает руками. – Хороши известия, нечего сказать! Насчет квартиры или имущества хоть бы словом вспомнили! – Старик склоняется ближе к гостю и шепчет: – Срамота у нас, сударь, на всю улицу срамота! В лавочку, и в ту зайти невозможно… Да что ж это я, – спохватился он, – чаю или закусить прикажете?
– Не трудись, – говорит Глинка, – сейчас в гости еду. Заглянул – думал, объявился кто-нибудь…
– Где уж там! – качает головой Спиридон. – Кому теперь у нас быть?
