Он снова внимательно пересмотрел ноты, но в них решительно не было той музыки, которую он только что играл. Кто же ее сочинил?.. А сообразить Мишелю так и не дали, потому что вплотную надвинулся рожденный день, а за ним именины Мишеля, и в доме по обычаю все пошло вверх дном.
Виновник торжества никогда раньше не участвовал в этих хлопотах. И недаром насмерть перепугались птицы, когда степенный барчук вдруг ворвался в собственную детскую, как сумасшедший, и, схватив скрипку, умчался в парк. Когда Мишель забрался в самую глубь старого парка, он настроил скрипку и медленно провел смычком…
На эстраде, на которой играл артист, не было ни пальм, ни лавров. Концерт слушали именитые ели, может быть, те самые, которые украшают уездный ельнинский герб. За елями толпилась всякая беспородная лесная мелкота. Обступили и слушали благосклонно: должно быть, артист играл что-то знакомое и родное, иначе бы не стали ели так слушать его.
Мишель, точно, играл ельнинскую протяжную песню. Песня идет по струнам, как по родному полю: уж ты, поле мое, поле чистое!.. И нигде песня не оступится, нигде с пути не свернет, и даже самый малый подголосок – и тот сразу на струнах выходит.
Но ведь все это было Мишелю давно известно. В отличие от фортепиано скрипичная струна песне ни в чем не откажет; не то что подголоском – любым придыханием откликнется, как заправская песельница. Но если все это давно было артисту известно, зачем же врывался он, как угорелый, в собственную детскую, а потом бежал в этакую глушь?
Повинны были в этом дворовые девушки. Это они сели в застольной чистить на пироги тепличную ягоду и запели. Песня всем известная:
Михаил Иванович подошел, конечно, к застольной, тепличной ягоды отведал и стал слушать. А когда песельницы-мастерицы песню играют, песня у них всегда поновится. То одна узорщица свой узор припустит, то другая, раззадорившись, по-своему его повернет… А вот тут-то и приключилось с барчуком.
Девушки ягоду к ягоде кладут, к песенному узору роспись ладят, а барчуку меж тех узоров свое слышится. Девки дальше свернули, и барчук за ними, а слышится ему в песне опять свое.
Вот и пришлось бежать за скрипкой, чтобы те голоса не растерять. И теперь, стоя в парке под елями, он один-на-один беседует с песней без помехи, прогуливает хмелюшку по новым тропкам.
– А ну, сюда иди! – и перебирает пальцами по грифу да еще смычком хмелю помахивает, трудится, снова пальцами меж струн перебирает, и ходит по струнке хмель: «Никакие мне, милый, дороги не заказаны!..»
И только что похвастался яр зеленый хмель, вдруг и оступился: «А это ты, Михайла, напутал, туда я с тобой не пойду! Тут я сам себя потеряю!»
А Мишель и так знает, что не туда повел песню. Да разве легко ему на темном грифе неведомые вариации искать?
Утром 20 мая птицы встретили виновника торжества таким кантом, такими ходами и стукотней, что Мишель замер перед клетками в полном изумлении. Потом повел ухом на малиновку: та какую-то совсем необыкновенную дробь отыскала и хвалилась находкой без конца. Вроссыпь ее бросит и опять вподряд начнет. Как у нее этакую новинку не перехватить? Мишель взял флейту, чтобы подыграть малиновке, но в эту минуту в детскую роем ворвались пчелы…
Сей анакреонтический стих, сочиненный поэтом Державиным в дальней столице, поют в новоспасских детских на особо тонкий голос. Главное – вытянуть песню как можно тоньше, в невидимую ниточку. Кто ту ниточку порвет, тому из песни выходить и фант отдавать.
Мишель оставляет флейту и жужжит вместе с сестрами, но даже не пчелкой, а комаром, чтобы перетянуть всех. Птицы – и те дивятся такому голосу и тоже сбиваются на какую-то бестолочь.
А двери детской снова раскрываются, и в них лесом валит сирень. Букеты так велики, что за ними не видно ни горничной Малаши, ни Федьки-казачка. Теперь девочки кружатся по детской и визжат уже в полном самозабвении. Одним словом, торжество началось!
Превесело праздновать рождение, да еще собираясь отъехать в Петербург! Сидишь себе в саду за утренним столом, наперебой теснятся к тебе поздравительные крендели, крендели со сдобой, крендели с изюмом… А то ли еще впереди?
Мишель выковырял из кренделя поджаристые изюминки и вздохнул: легко ли уезжать от таких кренделей в неизвестность? Потом, причмокивая, углубился в чай со сливками. А на стол перёд самым его носом легла связка книг.
– Здравствуй, умник! – смеется Иван Маркелович. – Когда, новорожденный, сии книжки разберем?
