Когда гости двинулись в столовую, музыканты Афанасия Андреевича, спрятанные сюрпризом для Мишеля в буфетной, грянули «Гром победы, раздавайся!» Вот где размахнулся Яков-валторна, вот когда взял отместку за все барские садовые фарсы. Теперь-то наддала валторна в охоту: «Веселися, храбрый Росс!»
– Да как же они сюда попали, старче? – Дядюшка Афанасий Андреевич, остановись в дверях столовой, осматривал своих музыкантов с таким недоумением, будто видел их первый раз в жизни. – Откуда они взялись?
Мишель давно наговорился с Ильей, побеседовал со скрипачом Алексеем, перемигнулся с Тишкой-кларнетом и даже учтиво похвалил Якова-валторну за его поздравительную увертюру. Но сюрприз должен быть сюрпризом. Мишель хитро щурится и всем видом своим изображает полную растерянность.
– Не могу знать-с, сударь!
– Григорий! Как есть Григорий! – упоен Афанасий Андреевич. – Прошу полюбоваться, точь-в-точь Григорий! Да взгляни же, ma chere! – Дядюшка не успокаивается до тех пор, пока тетушка не наставляет на Мишеля черепаховый лорнет и, не понимая в чем дело, тянет неопределенно:
– A voila ça!..
– Да брось ты свою черепаху, мать моя! – досадует на нее Афанасий Андреевич, – нешто этакое чудо в черепаху увидишь? Ведь как есть Григорий. Истинный артист!..
Но то ли еще будет сегодня, в такой необыкновенный день!
Когда все расселись за обеденным столом и снова начались поздравления, встал с места Иван Маркело-вич и, призвав всех к тишине, глянул на Мишеля:
– Юный друг мой, и вы, государыни и государи мои! – начинает Иван Маркелович, и голос его исполнен той грусти, которой веет от каждой книги, когда нужно с ней расстаться. – Юный и милый сердцу друг мой, Михайла Иванович! Близится час, когда, оставя отчий дом, начнешь ты нелегкий дальний путь…
Все слушают Ивана Маркеловича в задумчивости. Кто не свершал пути в юности своей? Кто, идучи, не заблудился, кто пришел, счастливый, туда, куда шел? Не от того ли н сам Иван Маркелович грустит, продолжая напутственное слово:
– Не предрекаю поприща твоего, ибо не могу проникнуть в грядущее. Не пророчу тебе славы, ибо призрачна и своенравна слава человеческая. Но верю, что высоким умом и стойкостью в трудах ты сыщешь желаемый путь и пойдешь к цели, благостной отечеству. Подвизаясь в добродетели, гордись гордостью россиянина! Ты был самовидцем бедствий родной земли и видел ее славу. Помни же о тех, кто возлюбил родину более жизни. И свершая путь свой, вспомни о нас, спутниках юности своей, и помяни словом добрым, деянием похвальным! – Иван Маркелович высоко поднял чару и громко возгласил: – Новорожденному – многая лета!..
И тут музыканты своему барчуку такую честь оказали, что у Мишеля не только в глазах и в горле, но и в ушах защекотало. Оркестр играл здравицу, не обращая никакого внимания на госпожу Гармонию. Не ей, а Михайлу Ивановичу многолетие! Уедет в столицу – когда еще представится такой случай?
Поля, Наташа и даже Лиза, допущенная к торжеству, сидели за столом, раскрыв рты: да неужто Мишель и в самом деле такой важный? А ведь еще вчера ходил по детской, как самый обыкновенный Мишель. Так и не опомнились девочки до самого десерта.
А после обеда… не то чтобы началось самое главное. Нет! Самое главное еще вовсе не начиналось. После обеда просто началась в зале музыка. И дядюшка Афанасий Андреевич действительно объявил еще один свой сюрприз.
– В честь новорожденного – «Аллегро виваче»! – провозглашает дядюшка, но вместо того чтобы самому взмахнуть платком, он передает его, как гофмаршальский жезл, Мишелю…
– А ловко мы тебя провели, старче, – тешится под музыку Афанасий Андреевич, – ты не видел, не гадал, когда мои молодцы сыгрывались?
– Удивительное, дядюшка, «Аллегро»! – старается изо всех сил Мишель, хотя в Шмакове давно уже нет таких нот, в которые бы он не заглянул. Сдается, что в этом самом сюрпризе он даже подыгрывал Илье на сыгровке, но что из того? – Необыкновенный, дядюшка, сюрприз! – усердствует Мишель.
– То-то, – довольный откликается Афанасий Андреевич. – «Аллегро виваче» – запомни, медведь!
Мишель непременно запомнит. Собственно, он давно помнит все «Аллегро» от начала до конца, только не совсем так, как его играют дядюшкины музыканты. Мишель, не глядя, может сказать, кто где и как учиняет в оркестре междоусобную брань или пускается в такую распрю с госложей Гармонией, что, того и гляди, получит трепку от самого генерал-баса…
Мысли Мишеля летят под «Аллегро виваче» к другой музыке, которую он услышит в Петербурге. А сам он нетерпеливо посматривает в окно: когда же сядет солнце? Так бы и подтолкнул его, чтобы началось, наконец, самое главное!
На лугу за домом с утра поставлены качели и на вбитых в землю кольях настланы дощатые столы. Под командой управителя Ильи Лукича и ключницы дворовые носят туда пироги, жареное, кадушки с брагой, пенное, орехи, пряники…
Вот там, на лугу, и будет самое главное!
Когда солнышко, притомясь, уляжется на пуховую постелю и облако задернет за ним воздушный полог, тогда на лугу за домом расцветет песенное царство.
