Песня все может! Песня поставит на лугу узорчатые терема, в травах засияют лазоревые цветы и по небу полетит, полыхая, Жар-птица. Песня все может!
А без песни праздник не в праздник новоспасскому барчуку. Сама покойница Фекла Александровна выводила в этот день надежу-внука на луг к народу. Накинет, бывало, бабушка персидскую шаль-парад, а Михайлу, конечно, в шубку обрядит: май-то май, а на лугу, чай, росно! И ходит новоспасская госпожа с внуком меж праздничных столов:
– Встречайте, мужики, Михайлу свет Иваныча! Величайте его, девки, песней!
А как отойдет бабушка в свои покои, еще долго бродит по лугу Михайла Иванович с нянькой Авдотьей. Ходит Мишенька по плакун-траве, ходит по лазоревым цветам, из одного песенного терема в другой гостит. И каждый год повторялась в этот день одна беда: никак не увести Мишу с луга. За песни ухватится – с места его не сдвинешь.
– Не хочу, нянька, домой!
Хочу, мол, Авдотьюшка, в песенном царстве жить! Вон куда собрался, несмышленыш…
Конечно, кто поверит, доживши до тринадцати лет, будто возле самого дома, на ближнем хоженом лугу, цветет песенное царство? Дорога по лугу не к чудесам бежит – в Шмаково ведет. Ввечеру на лугу не лазоревые цветы цветут – лягушки на холодок ползут. Все так. Но в рожденный день, когда все сбывается по твоему хотению, как по щучьему велению, кто скажет, где кончается в этот день ближний луг и где начинается дальнее песенное царство?
Еще гремит в новоспасской зале дядюшкина музыка, а на лугу у праздничных столов уже собирается народ. Кто сегодня на усадьбу пришел, тот и гость. А гостят гости не к барину с барыней, не в господские хоромы. Идут гости к барчуку на луг. На лугу он сегодня хозяин, он и встречает гостей.
– Расти, Михайла Иванович, большой! Дай бог!
– Не расти ты большой, а расти умный, вот как!
– Умный, Михайла Иванович, родись, а расти ты счастлив!
– Здрав будь на многие лета!
Мужики садятся за одни столы, бабы и девки степенятся за другими. У мужиков армяки и бороды крашены в один пегий цвет, а бабы в Ельне цветисто ходят. На бабьих сарафанах алые зори играют, на девках палевые шелка шуршат…
Девки побойчее уже передвинулись со столов к качелям. Заскрипели качели, как немазаные колеса. Никак поехали девки в песенное царство? Нет, не время еще: и путь к песням далек, и качели – тихоходы.
За зваными столами поспешать – хлебу-соли бесчестье. За убранными столами чару пить – не дрова рубить. Пированье не с песен начинать. Начинать его с дальнего присловья.
Новоспасский владетель Михайла Иванович сидит за столом и слушает мужиковы речи.
– Плодный ноне год, нечего сказать!..
А от года к году и к былому повернулись. Оно теперь в Новоспасском никаким быльем не порастет.
– Правду ль бают, мужики, что Бонапарту на остров посадили, а вокруг того острова ходят бессменно корабли и генералы с адмиралами на том острову Бонапарту стерегут?
– Может, так, а может, и вовсе сгинул злодей. Что в нем, Бонапарте, теперь есть? Одна анафема!
– Вот, значит, и воюй, анафема, на острове Буяне!
– А не слыхал ли ты, Михайла Иванович, где такой остров сыскали, что земля его, злодея, стерпела?
Мишель рассказал все, что знал.
– Н-да, – качают головами мужики, – сидит, значит, на острову и Расею вспоминает?..
Пенится на столах пенное, течет по усам брага, а управитель Лукич опять распоряжается поднести нового хмельного припасу.
– Гуляйте, хозяева! Барин Иван Николаевич поклон шлет и новорожденного уважить просит!
– Михайла Иванович! – кличут от женских столов.
Теперь гостьи хозяина зовут, теперь они его чествовать желают. Но от хмельного бабы все еще степенятся. Когда стемнеет, тогда и они пригубят, а там по разрешенной дорожке за бабкой Анисьей Федосья повторит, за Федосьей Татьяна, за Татьяной Ульяна… Обойдет чарка круг и опять к бабке Анисье вернется.
А пока что идет за столами тихая беседа. И в той беседе первое слово от баб – корове в уважение. От доброй коровы не только ребятам крынка перепадет, не только и сами хозяева в скоромный день похлебают. От коровы весь красный товар в дом идет.
– Вон, бабоньки, дьячкова Нежка доится, всем дьячковым дочерям приданое припасает!
– Известно, корова – вторая мать!
От приданого и к свадьбам перешли. Перебрали всех, кого на Красную горку обкрутили, а потом невест, которые на выданье. Беда ныне с невестами. Мало после войны женихов. Ядреные девки в пустоцвет цветут.
– А за пастуха – второй год Петруха сватается – ни одна не идет!
– Пастухова звания стыдятся, не дуры ли?
– И впрямь, – соглашается с таким мнением барчук и соображает про себя: «Коли Петруха-пастух на рожке играет, всех дядюшкиных трубачей за пояс заткнет!»
Но тут, приняв от соседки чарку, бабка Анисья положила зачин второму кругу. Сдается бабке, что она и точно по второму кругу идет. Да ведь бабка не письменная, где ей чарки счесть? По второму, так по второму. А чарки, которые промеж кругов прошли, те не в счет. А не в счет, так и не во грех, а не во грех, так и не в осуждение. По бабкиному счету даже степеннее выходит.
Но бабке Анисье выпить – не девку окрутить.
