А на правом фланге шла ожесточенная рубка конниц пруссов и славян. Пруссы, подвергшиеся мощному комбинированному удару превосходящими силами (сначала – массированному обстрелу, а потом – копейному тарану, плюс рубка, в коей они показали себя очень посредственно по уже упомянутым выше причинам), понеся жестокие потери, не выдержали и стали отступать, то бишь бросились в бегство.
– Ты и ты! – указал Рус своим дружинникам. – К командирам первой и второй тысячи, приказываю преследовать бегущих! Но пусть не преследуют долго – загонят на речное русло и возвращаются! Ясно?
– Да, князь!
Дружинники-посыльные стали пробиваться к обозначенным командирам, благо их флажки были хорошо видны. Вскоре зазвучали рожки тысячников и закачались из стороны в сторону флажки, дополнительно привлекая внимание всадников. Еще один пронзительный звуковой сигнал, и древки флажков наклонились в сторону под сорок пять градусов, указав, какую сторону нужно двигаться всадникам данных тысяч.
– За мной!
Приказ продублировал сигнальщик, задув в рог нужную мелодию. Повернув влево, славяне врубились в хвостовые остатки прусской конницы, коих едва осталось под три с небольшим тысячи, головные отряды которой завязли в задних отрядах славянской кавалерии под командованием атамана Славяна. Фактически левый фланг прусской конницы оказался в окружении, причем причиной окружения являлась собственная пехота пруссов, что попыталась добраться до пехоты голиндов.
Не выдержав удара и увидев, что второй отряд их кавалерии сбежал, оказавшиеся в окружении пруссы стали пробиваться через… свою пехоту, буквально стаптывая ее и разбивая на части, чем воспользовались славянские всадники, принявшиеся рубить раздерганную пехоту пруссов. К этому процессу подключилась пехота голиндов.
Перебив изрядную часть прусской пехоты, коя по своей кондиции (молодняк и старики) мало что могла противопоставить закованным в латы всадникам, славянская кавалерия кинулась в погоню за прусской конницей.
Увлекательнейшее занятие – рубить или бить боевыми плетьми в спину бегущих. И совсем прекрасно, если уцелел лук и сохранилось хоть сколько-нибудь стрел в колчане.
Бегущих преследовали километров десять, тем более что оные уходили по реке, и процесс погони прекратился, лишь когда пруссы, разбившись на небольшие отряды, стал рассасываться по мелким ручьям-притокам и просто в лес.
– Труби сбор! – приказал Рус, когда стало понятно, что дальнейшее преследование становится не только бессмысленным в плане результативности, но и опасным, ибо если делиться самим на мелкие группы, то можно попасть в засаду.
Разгром получился полный. Навскидку спаслась едва ли четверть прусской кавалерии, а это в лучшем случае тысяч пять. Пехоте и вовсе ничего не светило: тех, кого не добили, взяли в плен, а это тоже порядка пяти тысяч человек.
Собственные потери, несмотря на яростную сечу, оказались весьма умеренными, чуть больше трех сотен убитых всадников; раненых тоже насчитали немного, и все благодаря отменным доспехам. Рус отметил на своей кирасе семь сверкающих царапин и довольно глубоких вмятин, и будь на нем прежняя кольчуга, даже усиленная кожей и роговыми пластинами, то минимум половина из этих отметин обернулась бы для него в лучшем случае тяжелыми ранениями, пара так и вовсе, скорее всего, оказалась бы смертельными, особенно тот удар, что он получил по шлему в затылочную часть, но оружие соскользнуло по раковому хвосту, и это спасло шею от глубокого ранения…
Потери пехоты тоже оказались не самыми большими, из пяти тысяч слегло больше семи сотен, и то большую часть потерь голинды понесли под конец сражения, когда, что называется, потеряли голову в боевом угаре, кинувшись добивать пруссов, после того как по врагам сначала потопталась собственная конница, потом славяне. Ну и огребли.
Пленников собрали на пятачке, и сейчас большая часть народа занималась сбором трофеев. А они, что ни говори, оказались богатыми. Трофейных доспехов хватило бы на то, чтобы полностью оснастить ими всю пехоту голиндов, и еще осталось под тысячу штук. Плюс весьма неплохие кони. Не знаменитые фризы – рыцарские кони, но что-то близкое: порода еще не набрала достаточной мощи, и ноги коротковаты.
«Если этих скрестить с длинноногими аварскими, от которых, наверное, пошли ахалктекины, то может получиться весьма недурственная порода, способная носить тяжело оснащенных всадников. Осталось найти специалиста-селекционера», – подумал Рус.
Славяне поменяли своих израненных скакунов на целых трофейных, ну и осталось еще две тысячи относительно здоровых коней, местами попорченных стрелами, порезанных мечами, способных, однако, выздороветь при минимальном уходе.
