— Золотинка! — опомнился Поплева, вскочил, подхватив котомку, и бросился бежать, хоть и видно было, что опоздал.
Он заметался, пропуская одну карету за другой, и когда показалась последняя — открытая колымага под навесом, битком набитая какими-то расхристанными людьми с трубами, барабанами, гудками и волынками, — решился и со всех ног помчался по обочине, подгадывая, как бы это вскочить на ходу.
И таково было заразительное действие отчаянных усилий Поплевы, что скоморохи, щедрый народ, не задумались протянуть руку помощи. Некоторое время он бежал на прицепе — задыхаясь, из последних сил, борода встрепанная, глаза безумные, — тут подхватили его за пояс и вздернули, недолго проволочив носками сапог по земле. Взвалили животом на перекладину, а потом, не удержавшись от озорства, перекинули кулем под обочину кузова.
— Куда вы так несетесь? — спросил он, едва переменив положение вверх тормашками на обратное и отдышавшись.
Ответом был общий хохот.
— Имейте в виду, ребята, это сбежавший из пруда морской бог Переплут.
Сходство с языческим божеством увеличивала, вероятно, обильно проступившая на лице деда испарина.
— Переплут? Ясное дело. Он опять заплутал.
— Ну, а все-таки, без шуток, — с неисправимым простодушием сказал Поплева, — куда вы несетесь?
— Государственная тайна, — важно заметил толстяк — в одной руке он держал жалейку, а другой, не забывая о посверкивающих рядом спицах, цепко ухватил задок кузова.
— Но поскольку тайна эта досталась нам задаром, по совести говоря, не вижу надобности брать с человека лишку, — возразил чернявый волынщик, выглядывая из кузова. — Мы несемся вслед за Поплевой.
— За каким Поплевой? — вытаращил глаза их нечаянно обретенный спутник.
— А каких ты можешь нам предложить? — живо полюбопытствовал парень с волынкой.
— Вернее всего, — пробормотал Поплева, теребя рукой бороду, — это недоразумение. Я думаю… предполагаю, что я-то и есть Поплева.
— Подумай хорошенько! — воскликнул волынщик, ставши коленями на скамейку, чтобы удобнее было обращаться к устроившейся на задке ватаге. — Если ты совершенно в этом уверен, можешь себя поздравить: ты, значит, поспел вовремя, чтобы участвовать в погоне за самим собой. Ради этого стоило пробежаться.
— Как? — наивно переспросил Поплева.
— В этом мире, видишь ли, нельзя знать наверное, кого ты встретишь там, куда несешься, — сказал Лепель. Ибо чернявый парень с волынкой был, конечно же, Лепель. Кто же еще?
Впереди всех, одна в карете с открытыми окнами, на продувающем ветру, тщетно пыталась уяснить свое положение Зимка. Бумаги пигаликов скользили с колен, подхваченные сквозняком, падали на трясущийся пол, где уже валялся нетерпеливо разорванный конверт. Прежде всего поразил ее пространный приговор Совета восьми, который в предварительном порядке (за отсутствием подсудимой) рассмотрел дело девицы Золотинки из Колобжега, подозреваемой в совершении преступления, предусмотренного статьей двухсот одиннадцатой частью третьей Уложения о наказаниях «Невежество с особо тяжкими последствиями»… Не дочитав до конца, Зимка бросала взгляд на приложенную к приговору выписку из Уложения. Бралась за составленную как письмо, как личное обращение к Золотинке повестку в суд. И с близкой к ужасу оторопью обнаруживала, что сама себя отдала в руки правосудия, обязавшись явиться для судебного разбирательства, как только пигалики найдут или возвратят к жизни названого ее отца Поплеву.
— Ну, дудки! — воскликнула Зимка в сердцах. — Я вам не Золотинка.
Тут-то и было, очевидно, спасение — если совсем припрет. Если Юлий испугается войны… Что ж, в крайнем случае — жизнь дороже! — придется признаться, что я — не я. И спрашивайте с той, кто устроил вам пожар, а потом наводнение.
Это соображение вернуло Зимке ощущение конечной своей неуязвимости, и она спокойнее уже вернулась к бумагам пигаликов. Но ехавшая по столичным улицам колымага скоро остановилась, доверенный дворянин, не слезая с лошади, нагнулся к окну:
— Такая гнусная дыра… простите, государыня. Харчевня там, — он махнул рукой за спину, — за крытым проездом; карета, пожалуй, зацепит крышей. И в оси не пройдет.
— Хорошо, — задумалась Зимка. — Позовите Дивея.
Окольничий спешился и с церемонной медлительностью отвесил у открытой дверцы поклон. «Что еще?» — говорил его сумрачный взгляд. Под действием внезапного вдохновения Зимка схватила его за руку:
— Простите, Дивей! — проговорила она тоном очаровательной искренности. — Я виновата. Я взбалмошная, избалованная поклонением женщина. Ну, вы и сами много можете сюда добавить.
Дивей безмолвно склонил голову, признавая за великой государыней право на самые невероятные и несправедливые суждения. Разумеется, он был покорен, и Зимка это знала, необыкновенно проницательная во всем, что касалось мелкой галантной возни.
— Но у меня есть и хорошие свойства, — сказала она живо и опять тронула юношу за руку, — и вы можете, как это бывает между людьми чести, потребовать у меня удовлетворения.
На этот раз он глянул так, будто ослышался. Удивление его заставило усомниться и Зимку: что, собственно, она имела в виду?
