И он прекрасно понимал, что решился на отчаянный шаг, когда вышел из тени, оказавшись среди преданных государыне и отлично оснащенных для убийства людей.
Чего, однако, не знал готовый ко всему Ананья, так это того, что отправленное им в отчаянной спешке почтовое перышко уже получено — прежде всякого срока и вероятия! Порхнувши ввысь, перышко полетело над чересполосицей крыш, над трубами и шпилями, над узкими щелями улиц и ямами дворов. И скоро начало снижаться… На улице Варварке, на Посольском дворе, где высился просторный особняк под черепичной кровлей, предназначенный для приема иноземных гостей, чудесное письмо скользнуло в предусмотрительно открытое оконце.
Здесь поджидал маленький стриженый человечек в очках. Вот что содержало в себе проступившее на заранее приготовленном листе бумаги послание:
«Государь мой Рукосил! Обложен дворцовой стражей в харчевне „Красавица“. Вчера снова пытался связаться с 3. И это ответ. Верно, Н. предал. Прощайте. Травеня 2 день, 7 час пополудни».
Подписи не было, но принявший сообщение пигалик и не нуждался в ней. Точно так же без всякой подписи опознал бы руку своего приспешника и Рукосил, если бы своим чередом получил письмо через пятьдесят два часа после отправки. Очкастый товарищ Буяна еще разбирал поспешные строки Ананьи, когда слуха последнего коснулись звуки бойко взыгравших скрипок, припадочно заколотились барабаны и завыли волынки — это шествовала великая княгиня и великая государыня Золотинка.
Вот с лестницы донесся приглушенный разговор: государыня отсылала вниз свиту. И взялась за ручку двери, собираясь с духом. Приготовился к встрече и Ананья: сел на стул с продавленным ременным сиденьем, закинул ногу на ногу, руки сложил на груди и сменил прежнее, настороженное выражение лица на менее естественное для него — величавое. Узкое личико Ананьи отличалось несоразмерностями: непонятно с какой стати крупные, чувственные губы, раскосые глазки, самой природой назначенные пристраиваться ко всякой щели и замочной скважине. И в то же время неожиданно грубая шишка на конце носа, которая, напротив, затрудняла проникновение в заманчивые узости и соблазнительные дыры. Все эти несообразности не вызывали доверия у расположенных к простым решениям людей, и потому обладатель несообразной внешности волей-неволей склонялся к ехидству, как единственному качеству, которое объединяло в нечто цельное разносторонние свойства его натуры.
Между тем разряженная в шелк и узорочье Зимка терзалась на лестнице перед захватанной до черноты дверью, не в силах набраться мужества, чтобы войти. Она, как и Ананья, пыталась придать себе неестественное и нарочитое выражение — почтительности, переходящей в родственную нежность. Все естественное казалось Зимке в ее двусмысленном положении легковесным и потому ненадежным.
Но нельзя было тянуть бесконечно!
Она вошла, ничего не различая вокруг от бьющей в висках крови, и сразу за порогом потерялась настолько, что забыла приготовленное и вымученное чувство. Не воскликнула с милой слабостью в голосе: папа! а зачем-то хлопнула себя по лбу — как рассеянный человек, внезапно обнаруживший, что ошибся дверью.
— Еще раз! — язвительно заметил Ананья. Заготовленная торжественность слетела с него. — Еще раз и по тому же месту!
Еще мгновение — и Зимка расхохоталась. Безобразно расхохоталась, прихлопывая себя по ляжкам, приседая и тыкая в Ананью пальцем.
— Боже, какой дурак! Какой дурак! Ну и дурак! — приговаривала она, задыхаясь от смеха.
Ананья вскочил. Бледное лицо его в мутном свете окошка приняло зеленоватый оттенок, толстые губы приоткрылись. Он порывисто шагнул к закатившейся в припадке красавице и огрел ее по щеке.
— Дрянь! — сказал он с таким глубоким убеждением в голосе, что Зимка мгновенно поверила.
Она тронула обожженную щеку, гибкие пальцы ее дрожали… и опустила глаза. Прекрасные Золотинкины глаза, которыми Зимка пользовалась без зазрения совести.
— Мало? — спросил Ананья, весь дергаясь. — Еще хочешь?.. Знаешь ты, что мы с хозяином пережили за зиму?.. Пока ты тут…
— Что толку ссориться?! — растерянным голосом молвила великая слованская государыня.
— Именно! — злобно согласился лазутчик.
— Не очень-то осторожно… ты это затеял… И причем тут пигалики?
— Пигалики? Что ты хочешь сказать? — Ананья и Зимка разговаривали между собой шепотом, как заговорщики.
— Посол Республики… Буян сказал мне, что Поплева прибыл в столицу и остановился здесь, в «Красавице долины». Или… должен остановиться.
— Вот как? — еще больше нахмурился Ананья. — Тебя направили сюда пигалики? Занятно.
Зимка опустилась на кровать, раскинув сиреневое с серебром платье. В этой убогой конуре, где стоял на полу неубранный таз с помоями, была она нестерпимо, вызывающе хороша. Была она так прекрасна, что не замечать это мог только Ананья. Он и не замечал.
— Хозяин хочет тебя видеть, — приглушенным голосом сказал сподручник Рукосила. — Пришло время служить.
— Да! — отвечала она с деревянной гримасой. — Конечно. Но здесь опасно.
