— Но что же делать? — растерянно проговорил Юлий, словно советуясь с собой вслух. — Я не могу все бросить, чтобы искать Золотинку.
— Ни в коем случае, государь, — подтвердил Буян. — Сейчас в Полесье такая катавасия… Пока вы будете искать государыню, пропадет страна.
— Так что вы предлагаете? — вскричал Юлий с неожиданным раздражением. — Я буду бороться до конца!
— Искренне на это надеюсь, государь. Позвольте мне изложить несколько соображений. Победить Рукосила можно только в полевом сражении — не иначе. Все крепости и города после появления искреня стали большими ловушками. Они полны железа. Я не говорю теперь о самом простом решении — убить Рукосила. Он преступник, нет вопросов. Конец Рукосила избавил бы мир от страшной угрозы и решил дело одним ударом. В его окружении, по видимости, нет ни одного человека, который способен был бы запустить искрень даже с помощью Сорокона. Чем мощнее волшебный камень, тем труднее им овладеть — это известно. Но добраться до Рукосила уже сейчас трудно. Забота о безопасности станет для него оборотной стороной борьбы за власть, он сделает все, чтобы оградить себя от случайностей. А с помощью Сорокона можно очень многое сделать. Если пигалики не могут добраться до чародея, то, простите, государь, это и вам не по силам. Я советую вам немедленно возвращаться в Толпень и со всей возможной поспешностью, и малого часа не теряя, готовиться к сражению. Вероятно, оно будет единственным. За неделю можно многое переустроить. Нужно выделить часть войска и вооружить его бронзовым оружием, удалив все железное. Вероятно, основу такого войска могут составить конные лучники на неподкованных лошадях, а стрелы с бронзовыми наконечниками. Пехота с длинными копьями, опять же — бронзовые наконечники. Если вы успеете снарядить хотя бы тысячу таких бойцов, то получите ощутимое преимущество перед Рукосилом.
Юлий слегка кивнул, как человек, сверяющий чужие мысли с собственными соображениями, и неожиданно сказал:
— В засаде, в тылу хорошо бы иметь железное войско. Без доспехов, понятно, но со стоящими мечами и копьями. — И на вопросительный взгляд Буяна пояснил: — А если Рукосил придержит искрень? Не станет его запускать, а пошлет закованных в железо всадников против моих босоногих лучников?
— Почему босоногих? — невольно ухмыльнулся Буян.
— Сапоги ратников, насколько я знаю, подбиваются железными гвоздиками.
Буян примолк. Последнее замечание Юлия повергло посла в мрачную задумчивость.
На обратном пути в Толпень Юлий, погруженный в свои мысли, отвечал невпопад и отрывисто — спутники замолчали.
Со странным умиротворением глядел в окно Поплева. Он, может статься, только сейчас, после разговора с Буяном, понял, как глубоко в душу проникли сомнения, заворошилось там подозрение… явилась смутная догадка, что Золотинка как бы и не Золотинка. Не то, чтобы оборотень, — так далеко он не заходил даже в мыслях. Но все ж таки как бы не совсем она… Несчастье же, в которое попала дочка, а главное, рассудительные соображения Буяна, показавшие дело с обыденной, вполне объяснимой стороны, удалили все, порожденное мнительностью. Опасностей Поплева не боялся, он боялся предательства.
Смутно было на душе Юлия. Привычка к одиночеству научила его прислушиваться к себе, а честность помогала избегать самообольщений. Переживая чудовищные новости по второму и третьему кругу, Юлий поймал себя на том, что обвал этот представляется ему не столь ужасным — в самом размахе несчастья находит он облегчение. В сравнении с общим народным бедствием померкли личные горести, сделались мельче, незначительнее. Роковые события и всему личному придали новое значение и смысл.
Взбалмошные повадки Золотинки, своевольная ее переменчивость, грубая жажда лести и развлечений, которые так его коробили, имели, значит, иные, недоступные для поспешных оценок основания. Бог знает, что пришлось бедной девочке пережить, затаив это глубоко в себе, не имея возможности открыться даже самому близкому, единственно близкому человеку! Вот откуда эта уклончивость, стоило только навести разговор на волшебное прошлое Золотинки. Если и было это малодушие, она же первая за него расплатилась. Все, что может Юлий, — облегчить ношу вины, которая легла на любимые плечики… Но, боже ж мой, как сложилось бы все по-другому, стоило Золотинке ему довериться!
Юлий отвернулся к окну, чтобы не выдать исказившей лицо муки, но и с этой стороны нашелся соглядатай — суровый всадник в низко надвинутом шлеме. Гордо выпрямившись в седле, скакал он обок с каретой на крепкой гривастой лошади: весь в железе, словно облитый железом, и с железной твердостью взгляда.
