Комната наполнилась не музыкой, а энергией надвигающейся грозы. Они были уже не музыкантами, а заговорщиками, готовящими акт тихого, но сокрушительного мятежа. Александр дирижировал, вкладывая в каждый аккорд весь свой гнев, всю свою боль, всю свою веру.
— Громче! Жестче! — командовал он, и его голос звучал как тот самый призыв к бою. — Пусть с потолка штукатурка сыпется! Пусть они заткнут уши! Они должны это услышать! Они ДОЛЖНЫ это почувствовать!
Этот творческий выбор был не компромиссом. Это была ответная атака. Не грубая и прямолинейная, а гениальная в своей дерзости. Он брал почти что анекдотичную для некоторых в будущем песню и превращал ее в гимн такой чистоты и мощи, что любая критика в ее адрес выглядела бы кощунством. Он бросал вызов не в лоб, а возводя свою крепость из звуков и смыслов прямо перед носом у противника.
За дверью, прислушиваясь к сокрушительным звукам, доносящимся из комнаты, стояла Анна Николаевна. Она не понимала этой новой, громовой музыки, но она слышала в голосе внука не юношеское баловство, а силу и убежденность зрелого мужчины. И тихо улыбалась сквозь навернувшиеся слезы. Ее мальчик не сломался. Он принял бой.
Концертный зал Московского городского дворца пионеров и школьников на Ленинских горах был раскален, как духовка. Майская жара, смешанная с дыханием нескольких сотен человек, создавала густую, удушливую атмосферу. Воздух дрожал от скуки и формальности. Со сцены, украшенной красными полотнищами и картонными голубями мира, лились заезженные патриотические стихи и марши в исполнении школьного хора. Чиновники из ГорОНО, сидевшие в первом ряду с каменными лицами, изредка перекидывались скучающими взглядами. Они ждали своего – выступления местной знаменитости, которое должно было стать безопасным и предсказуемым финальным аккордом. В проходе, прислонившись к стене, стояли те самые «неприметные мужчины» в слишком теплых пиджаках, их глаза-щелочки бесстрастно осматривали зал.
Идиллия советской самодеятельности была в самом разгаре, когда на сцену для приветствия поднялась директор Ольга Дмитриевна.
— А теперь, дорогие друзья, — голос ее прозвучал фальшиво-бодро, — вне конкурса, по многочисленным просьбам, для вас выступит… ученик школы №232, Александр Семенов!
Зал взорвался громом аплодисментов. Школьники свистели и топали ногами, взрослые смущенно переглядывались. Чиновники выпрямились, приготовившись к сладкому сиропу. «Мужчины» у стены замерли, как сторожевые псы.
Свет в зале погас. На сцене воцарилась тишина, нарушаемая лишь тревожным гулом. И из этой тьмы, медленно, мерно, как набат, прозвучал удар барабана. Еще один. И еще. Это был не бой, это было биение огромного, гневного сердца. Ритуал.
Прожектор выхватил из мрака Виталика. Он сидел за установкой, его лицо было искажено не детской улыбкой, а концентрацией ярости. Он не играл – он вел огонь.
И тогда из темноты хлестнула ослепительная молния гитарного риффа. Резкая, пронзительная, беспощадная. Это играл Олег. Его тщедушная фигура была напряжена до предела, пальцы порхали по грифу, высекая не мелодию, а боевой клич. Свет поймал и его, озарив бледное, одухотворенное лицо.
И тогда, когда ритм и гитара сплелись в единый, сокрушительный вихрь, на авансцену шагнул Он.
Александр стоял перед микрофоном, вскинув голову, с бас-гитарой в руках. Прожектор выбелил его лицо, сделав его похожим на мраморную маску античного героя. Он не пел – он произносил клятву. Его голос, низкий, собранный, прорезал грохот, как клинок:
«Неба утреннего стяг
В жизни важен первый шаг.
Слышишь: реют над страною
Ветры яростных атак!»
Эти слова прозвучали не как строчки из песни. Это был приговор. Констатация. Фундаментальная истина мироздания. Зал ахнул, словно от удара. Чиновники в первом ряду застыли с открытыми ртами. Улыбки сползли с их лиц, сменившись недоумением и растущим ужасом. Это было не то! Это было НЕ ТО!
Но было уже поздно. Музыка нарастала, как лавина. Александр вел ее, как дирижер апокалипсиса. Его голос набирал силу, становясь то пронзительным и летящим, как штыковая атака, то низким и металлическим, как лязг гусениц.
«И вновь продолжается бой,
И сердцу тревожно в груди.
И Ленин - такой молодой,
И юный Октябрь впереди!»
Он пел не для них. Он пел для тех, кто действительно желал стране хорошего, кто верил что их борьба приведет страну к светлому будущему, те кто считали себя Коммунистами не потому что так надо, а потому что иначе и быть не должно. Он пел для мальчишек, мечтавших о подвиге. Он пел для себя, для своей борьбы здесь и сейчас. Каждое слово было наполнено такой яростью и такой бесконечной верой, что оно било прямо в душу, минуя уши, разум, идеологию.
«С неба милостей не жди!
Жизнь для правды не щади.
Нам, ребята, в этой жизни
Только с правдой по пути!»
