— А сегодня… Сегодня ровно в десять утра, будто по сигналу… Молчание. Абсолютное. Мертвая тишина. Я сам начал обзванивать. Так ведь, понимаете… — его голос срывается в шепот, полный мистического ужаса, — Мне отвечают секретарши. Голоса у них… стеклянные. «Мы вам перезвоним». «Извините, у нас все места заняты». «Ваша кандидатура более не рассматривается». Один, самый смелый, прошептал в трубку: «Абрам Самсонович, вы что, не в курсе? После вчерашних «Известий» мы не можем даже обсуждать…». И трубку бросил!
Фельдштейн снова плюхается на стул, бессильно разводя руками. Он выглядел раздавленным, постаревшим на десять лет за одно утро.
— Понимаете, Александр? — он посмотрел на юношу умоляющим взглядом. — Это не критика. Это не «плохие отзывы». Это — красный свет. Стоп-кран. Телефонный номер внесен в черный список на самом верху. Вас… нас… вычеркнули. Выключили из системы. О концертах, о гастролях, о телевидении… можно забыть. Все. «Как отрезало». Мы… мы прокаженные.
В горькой тишине, последовавшей за его словами, было слышно, как за окном щебечут воробьи и гудит троллейбус. Обычная жизнь Москвы текла своим чередом, а здесь, на кухне у Семеновых, она остановилась, замерла на краю пропасти. Александр смотрел на сломленного импресарио, на побелевшее лицо бабушки, и леденящая правда слов Фельдштейна обжигала сильнее, чем яд той статьи. Система ответила. И ее ответ был беззвучным, тотальным и беспощадным.
Три дня, последовавшие за визитом Фельдштейна, тянулись как густая, непроглядная смола. В квартире Семеновых воцарился режим тихого осажденного гарнизона. Телефон молчал, и это молчание было оглушительным. Даже Олег и Виталик, заглянувшие один раз, чувствовали себя неуютно в этой гнетущей атмосфере и, пробормотав слова поддержки, ретировались. Александр пытался читать, разбирать новые песни, но ноты расплывались перед глазами, а пальцы не слушались. Он ловил на себе взгляд бабушки — усталый, наполненный такой глубокой, вековой грустью, что сердце сжималось. Казалось, серая пыль забвения и опалы уже начала оседать на мебели, на книгах, на их сломленных надеждах.
Утро четвертого дня началось так же бесцветно. Анна Николаевна, ссутулившись под невидимой тяжестью, молча разлила чай. Александр механически взял свою чашку, его взгляд уставленно скользнул по привычной стопке газет. «Правда», «Труд»… Его рука сама потянулась к «Комсомольской правде» — привычка, выработанная за месяцы славы, когда в ней часто появлялись восторженные рецензии.
Он уже был готов отбросить ее непрочитанной, как вдруг заметил, как рука бабушки замерла в воздухе. Она не брала газету, а впилась в нее взглядом, и в ее глазах, еще секунду назад потухших, мелькнула странная искра — смесь изумления, надежды и острого внимания.
— Сашенька… — ее голос прозвучал хрипло, она провела пальцем по заголовку на второй полосе. — Посмотри-ка.
Александр лениво пододвинул к себе газету. И замер.
Статья. Небольшая, но вынесенная в самый верх полосы. Заголовок, набранный не кричащим, но твердым, уверенным шрифтом:
«ЯЗЫК МУЗЫКИ: КАК СОВЕТСКАЯ ПЕСНЯ ЗАВОЕВЫВАЕТ МИР»
Автор: Лада Орлова.
Сердце Александра дрогнуло и забилось чаще. Он принялся читать, сначала бегло, проглядывая строки, а потом медленнее, вникая в каждое слово, в каждую искусно выстроенную фразу.
Это был не ответ. Это был мастерской контрудар, нанесенный с изяществом фехтовальщика и силой тарана.
Лада начинала не с защиты. Она начинала с наступления, с широкого, стратегического взгляда. Она писала о мировой культурной борьбе, о том, что искусство — это самый мощный инструмент влияния СССР на умы зарубежной молодежи. И вот, мол, на этом фронте случился прорыв.
И только потом, плавно и абсолютно естественно, она вплетала в этот глобальный контекст его историю. Прямо, без всяких «некто» и «некоторый», она писала об Александре Семенове. И его французское прозвище «Принц» подавалось не как крамола, а как блестящая победа.
«…И разве не показательно, — гласил ключевой абзац, от которого у Александра перехватило дыхание, — что юного посланца нашей культуры, московского школьника, зарубежная пресса с восторгом и уважением окрестила "Принцем"? Не в этом ли признании — высшая оценка его таланта и обаяния? Не это ли и есть та самая "мягкая сила", о которой так много говорят наши идеологи, сила, которая заставляет мир не бояться нас, а восхищаться, любить, аплодировать стоя?»
А затем Лада перешла в решительную контратаку, обращаясь прямо к тексту его песни. Она цитировала строчки, вкладывая в них новый, огненный смысл:
«А что же несет наша молодежь в своих песнях? Давайте вслушаемся в слова, которые прозвучали со сцены и которые уже подхвачены тысячами комсомольцев:
"С неба милостей не жди! Жизнь для правды не щади. Нам, ребята, в этой жизни только с правдой по пути!"
Разве это не точнейшее выражение сути комсомольского духа? Призыв к активному действию, к борьбе за правду, к отказу от пассивного ожидания милостей? Это ли не то, к чему мы призываем нашу молодежь?»
«Или вот эти строки:
