Статья была написана с убийственным, леденящим душу мастерством. Автор, некий В. Петров (Александр тут же отметил про себя — подставная фигура, «призрак»), не кричал и не неистовствовал. Он сокрушал. Сокрушался о «чистоте советского искусства», о «моральном облике молодежи», о «тлетворном влиянии Запада, пробивающемся в самые нежные умы».
Имя Александра не упоминалось прямо. Его называли «некоторым юным дарованием», «вундеркиндом из обычной московской школы», «певцом, недавно вернувшимся из-за рубежа». Но каждому прочитавшему было абсолютно ясно, о ком речь.
А потом взгляд Александра наткнулся на абзац, и кровь ударила в виски. Автор с ядовитой, сладковатой учтивостью обыгрывал его французское прозвище:
«Наша великая страна, проливавшая кровь своих лучших сыновей и дочерей, выкорчевала дворянские гнезда с их "принцами" и "графинями" не для того, чтобы эти титулы, пусть даже и в качестве буржуазных прозвищ, заводились вновь. Пусть даже на эстрадной сцене, пусть даже в устах восторженных иностранцев. И уж тем более не для того, чтобы эти новые "принцы" несли в наши школы, нашим детям чуждую им по духу, буржующую музыку, подменяя ею настоящие, народные песни, воспитывающие дух патриотизма и преданности Родине».
Далее следовал разбор выступления на смотре. Его музыку называли «истеричными ритмами», «псевдогероическим пафосом», «далеким от истинных народных идеалов». Вывод был прост и страшен: такой талант не служит народу, а уводит молодежь в сторону от правильных идеалов.
Александр опустил газету. В ушах стоял звон. Он смотрел на побелевшее лицо бабушки, на ее испуганные глаза, и весь его недавний триумф, вся энергия выступления — все это рассыпалось в прах, уступая место леденящему, тошнотворному чувству опасности. Это был не выговор. Не критика. Это был приговор. Аккуратный, отточенный, нанесенный рукой мастера. И напечатанный в одной из главных газет страны, где какое "совпадение" главным редактором был зять Хрущева, Алексей Иванович Аджубей.
Тишина в доме больше не была звенящей. Теперь она была гробовой.
Тишина в квартире после прочтения статьи была тяжелой, осязаемой, как свинцовая пелена. Она давила на уши, на виски, мешала дышать. Анна Николаевна молча убрала со стола газеты, будто пряча улику с места преступления. Ее движения были замедленными, механическими. Александр стоял у того же окна, но теперь видел не майскую зелень, а лишь отражение своего потерянного лица в стекле. Казалось, самый воздух в комнате вымер, выхолостился, стал стерильным и враждебным.
Через часов пять, гнетущий покой был внезапно разорван. Сначала — нервный, отрывистый звонок в дверь, больше похожий на сигнал тревоги. Затем — быстрые, семенящие шаги в коридоре. И на пороге комнаты Саши возник Абрам Самсонович Фельдштейн.
Обычно его появление было событием. Он входил, как торнадо, заранее заполняя пространство громогласными приветствиями, щедрыми жестами, сияющей улыбкой импресарио, несущего с собой запах дорогих сигар и грядущих контрактов. Сейчас он был своей бледной, испуганной тенью.
Он не вошел — он ввалился, скомканный и потный, несмотря на прохладу дня. Его щеки, обычно румяные, были землисто-серыми. В руках он сжимал не портфель, а тот самый злополучный номер «Известий», свернутый в грязную трубочку.
— Александр! Анна Николаевна! — его голос, обычно бархатный и уверенный, сорвался на визгливый, почти истеричный фальцет. Он не снял пальто, лишь беспомощно огляделся, словно ища спасения. — Вы видели? Вы, конечно, видели! Это же… это же полный крах!
Анна Николаевна молча указала ему на стул, но Фельдштейн был не в состоянии усидеть. Он заходил по кухне, как раненый зверь в клетке, размахивая свернутой газетой.
— Я вам говорил! Я предупреждал, что нужно быть осторожнее! Но это… это же вне всяких рамок! «Известия»! Понимаете вы? Не какая-то там многотиражка, а «Известия»! Это приговор! Это… это крест на всем!
— Успокойтесь, Абрам Самсонович, — тихо, но твердо сказала Анна Николаевна. — Сядьте. Выпейте воды.
— Какая вода?! — почти взвыл он, но все же рухнул на стул, схватившись за голову. — Воды мне не надо! Мне надо, чтобы этого не было! Я вам сейчас все объясню, вы поймете…
Он тяжело перевел дух, пытаясь собраться с мыслями, и его речь полилась быстрым, отрывистым потоком, полным отчаяния.
— До сегодняшнего утра, понимаете… До этой… этой пакости! — он швырнул газету на пол, — У меня был звонок за звонком! Я не успевал записывать! «Лужники»? Пожалуйста! Летний фестиваль, главная сцена! Дворец Съездов? Рассматриваем возможность! Киев, Ленинград, Минск… «Присылайте, обсудим условия!» Все хотели его! Все! Его имя было золотым! Билетом в любое учреждение!
Он вскочил и принялся лихорадочно отсчитывать на пальцах, тыча ими в воздух:
— Директор ДК Горбуново — звонил лично, приглашал на два отделения! Завотделом культуры Фрунзенского района — умолял осчастливить своим выступлением их праздник! Да я уже, можно сказать, винтики крутил, выбирал, куда нам выгоднее, престижнее…
Он замолкает, и его лицо искажается гримасой настоящей физической боли.
