– Следующая моя песня будет на английском. Для тех, кто плохо в нем разбирается, я поясню: смысл самой песни заключается в том, что в мире много злобы существует. Постоянные агрессивные действия капиталистических стран, которые развязывают войны ради ресурсов, и я обращаюсь в песне, к нашим гражданам, что если мы возьмемся вместе, то сможем изменить жизнь к лучшему, и возможно, я или ты сделаем мир чуточку добрей.
– Знаешь, Саша, мне очень понравились твои песни, особенно последняя. Жалко, что на английском, но ты обязательно должен ее исполнить. А насчет двух других я должна подумать, все же непривычная музыка и, боюсь, могут не одобрить, – задумалась Фурцева. – Да скорее всего и не одобрят.
Как-то тихо она сказал последние слова, но Саша расслышал, да и план у него был, как разрешить рок в СССР, и начать надо именно с того, чтобы его запретило нынешнее руководство страны, а вот с приходом дяди Лени можно сыграть на этом.
– Тетя Катя, а о чем вы хотели со мной поговорить? – решил напомнить и отвлечь ее от размышления Александр.
– Да, точно. Но давай пройдем с тобой на кухню и там поговорим, а ребята пока подождут тут, – добавила она, обозначив этим, что разговор не для чужих ушей.
На Кухне сидели я, Фурцева и Женя. Фурцева задумчиво смотрела на мен, и было видно, что она о чем-то усиленно думает. Вдруг взгляд изменился, стало понятно, что она что-то для себя решила.
– Саша Вчера ко мне домой пришла, Женя, – она посмотрела на Женю, потом перевела взгляд опять на меня. – У нее появилась идея, и я, подумав хорошенько, решила, что идея эта замечательна.
Я переводил взгляд с Фурцевой на Женю, ожидая продолжения, но женщины молчали.
– Тетя Катя, вы меня пугаете, не молчите. Что за идея?
– Саша, я думаю, ты видел передачи «Голубой огонек «не раз, – дождавшись моего кивка, Екатерина продолжила, – так вот, практически все передачи идут шаблонно: три-четыре певца поют, выступает сатирик, какой-нибудь ансамбль, песни и пляски и циркач с акробатикой или мим, только новогодние передачи чуть отличаются либо прибавкой песен, либо само представление будет ближе к театральному.
Фурцева на пару секунд замолчала, переглянулась с Женей, потом снова перевела взгляд на меня.
– Саша, мы считаем, что на концерте восьмого марта должно прозвучать больше песен, причем хороших, а не то, что запланировали. Там из пяти песен только одна хоть как-то относиться к празднику, а остальные… – Фурцева аж махнула рукой. – Но вот зачем нам на концерте, посвященному восьмому марта, русские народные песни о березе или рябине? А вот, послушав твои песни, поняли, что они больше подходят событию, да и звучат как-то по-новому, плюс все, что я слышала, прекрасно. А Игорь и Анна сказали, что у тебя есть еще песни, которые не уступают тем, что я слышала. И мне бы хотелось, чтобы твое имя зазвучало в Союзе. Пойми, это еще и стимул для молодежи показать, что у нас даже пятнадцатилетний парень может добиться успеха, показать, что все в их руках, ну и немного оживить наше творчество. Сейчас как-то больше у нас творчество тяги к классике и народному пению нет, и они прекрасны, но не большинство же. Есть песни более современные, которые исполняет Хиль или Мулерман, например, но вот то, что исполнил ты, оно звучит как-то более живо, если так можно сказать.
– Тетя Катя, как вы себе представляете, концерт в основном будет петь молодой, никому практически не известный парень, – я скептически посмотрел на Фурцеву. – Да и популярные певцы меня потом с потрохами съедят.
– Подавятся, – в глазах Фурцевой мелькнула сталь, но тут же вновь глаза потеплели, смотря на меня, теплота во взгляде была какая-то семейная, материнская, что ли. – Но ты правильно сказал, Саша, что это будет выглядеть странно, хотя, конечно, про неизвестного ты уже не прав, после огонька на двадцать третье февраля, но можно, чтобы это не выглядело странно, сделать так: пару песен исполнишь ты, плюс песня, которую ты поешь с Муслимом и Володей, и пару или тройку споют другие певцы. У тебя, я слышала, есть столько песен.
Я опять кивнул.
