Позволь себе такое кто-то другой, я немедленно вызвала бы стражу, но юный Эссекс, охваченный гневом, был так хорош, что я отвернулась, лишь обронив:
— Господи, как мне надоел этот глупый мальчишка.
Громко топая, он выбежал из зала.
На следующее утро мне доложили, что граф покинул Норт-холл. Сестру он отправил в сопровождении свиты, а сам выехал в Порт-Сэндвич, чтобы немедленно отправиться в Голландию.
Я послала за ним вдогонку стражников.
Они настигли Эссекса, когда он уже находился на корабле, и передали мой приказ — немедленно вернуться, но Эссекс не подчинился. Тогда стражники сказали, что сведут его на берег силой, и Эссексу пришлось смирить гордыню.
Он вернулся в Лондон, и, выждав некоторое время, я послала за ним.
Ни малейших признаков раскаяния.
— Безрассудный молокосос, — сказала я ему. — Еще одна такая выходка — и я засажу вас в Тауэр. Не испытывайте впредь моего терпения.
Эссекс надулся, но несколько дней спустя я сменила гнев на милость, и он вновь попал в фавор.
Всюду, где бы ни появлялся этот красавчик, начиналась свара. Долгое время он люто враждовал с Чарльзом Блантом, будущим лордом Маунтджоем. Я благоволила этому молодому человеку, потому что он был хорош собой, умен и прекрасно воспитан — то есть обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы попасть в круг любимцев. В знак благосклонности я подарила ему золотую шахматную фигурку, и Блант носил ее на манжете, чтобы все видели, как милостива к нему королева.
Эссекс преисполнился жгучей ревности и в присутствии многих придворных заявил:
— Ну вот, теперь каждый дурак будет изображать из себя фаворита.
Бланту немедленно донесли об этих словах, и он тут же вызвал Эссекса на дуэль.
К сожалению, я узнала об этом слишком поздно и остановить поединок не смогла. В схватке Блант выбил у Эссекса шпагу и ранил его, правда, неопасно.
Я была вне себя от ярости, устроила выволочку обоим драчунам и на время отлучила от двора.
— Видит Бог, Эссексу не помешало бы поучиться хорошим манерам, — пожаловалась я приближенным.
В глубине души я была счастлива, что оба красавчика остались живы, мне не хотелось терять ни того, ни другого. Эта история получила неожиданное развитие. Со свойственной ему непредсказуемостью Эссекс проникся к своему победителю восхищением и симпатией, и с тех пор они стали близкими друзьями. Блант познакомился с семьей Эссекса, влюбился в Пенелопу, и она бросила ради него своего мужа.
После смерти Лестера я стала поглядывать на своих министров с тревогой, опасаясь, что смерть унесет еще кого-нибудь из моих дорогих советников. Вряд ли я смогу найти людей, достойных занять освободившееся место. Никто ведь не заменит мне Роберта. Берли, Уолсингэм, Хенидж, Хаттон — тоже люди исключительные, каждый из них служил мне верой и правдой, каждый обладал редкими достоинствами, каждого я высоко ценила.
Больше всего беспокоил меня Уолсингэм. Ему было уже под шестьдесят, годы брали свое, а он никогда не отличался крепким здоровьем. Мой Мавр работал с утра до ночи, не щадя сил, и вот захворал. Весь год он чувствовал себя неважно, но продолжал нести службу, следить за развитием событий во всех европейских странах.
В апреле Уолсингэму стало совсем худо, и он скончался. Я потеряла еще одного близкого друга, незаменимого советника. Трагедия старости в том, что теряешь одного за другим всех близких людей — они исчезают, как листья с дерева под дуновением осеннего ветра. И все время думаешь: кто следующий?
Уолсингэм попросил в завещании, чтобы его похоронили с минимальными расходами, ибо он и так по уши в долгах. Мавр никогда не жалел собственных средств на содержание своей шпионской сети. Если казна выдавала ему недостаточно денег, он всегда добавлял из собственного кармана, в результате семья ничего, кроме долгов, не унаследовала.
Уолсингэма похоронили ночью в соборе святого Павла — как он и просил, без всякой помпы.
Я заперлась от всех и погрузилась в траур. Мне было стыдно, что я так мало сделала для своего Мавра при жизни. Почему я ни разу не поинтересовалась его денежными обстоятельствами? Бессердечно было позволять ему тратить собственные средства на государственные нужды.
Я пообещала себе, что не оставлю его дочь Фрэнсис, добрую, тихую девушку — я всегда хорошо к ней относилась, — и из-за ее отца, и из-за нее самой. Мне казалось, что лучшей жены для Филиппа Сидни было не найти, поэтому обрадовалась, когда он женился на ней и перестал увиваться вокруг негодной Пенелопы Рич.
От Сидни Фрэнсис родила дочь, которой к этому времени исполнилось семь лет. Ребенок, мой крестник, был премилый. Когда Филиппа ранили в бою, Фрэнсис, беременная следующим младенцем, дневала и ночевала у ложа супруга. Но Филипп все-таки умер, у бедняжки приключился выкидыш, и она чуть не умерла сама.
После смерти мужа Фрэнсис тихо жила в доме матери, я же решила привлечь ее ко двору, надеясь подобрать для молодой женщины подходящего мужа.
