– А твой отец знает, что ты творишь, маленький змееныш? – проговорила я, глядя ему в лицо. Зрение мое затуманивалось и снова прояснялось: глаза пульсировали, наливаясь жаром.
Он помедлил всего долю секунды. Что бы это значило?
– Отец научил меня всему, что я делаю, Сэксони. Он мастер получать все, чего пожелает, – Данте выпрямился, и лицо его исчезло из вида.
Промедление с ответом было единственной причиной, давшей мне повод думать, что все сказанное им об отце – глупая бравада. Лицо его появилось снова в поле зрения, когда он наклонился, и оказалось при этом почти перевернуто.
– А как ты удержишь меня в Италии, если я соглашусь присоединиться к вашей славной компании негодяев и преступников? Я могу солгать, чтобы ты меня выпустил, – заметила я.
Данте пожал плечами.
– Так же, как заставлю тебя отдать мне огонь. Я сделаю так, чтобы ты всегда оставалась при мне. Впрочем, став частью моей семьи, ты сама не захочешь уходить. Обещаю, тебе понравится жизнь со мной. – Он подмигнул. – Не вынуждай лишать мир такого прекрасного сокровища, как ты, – сказал он нежным голосом, словно разговаривал с возлюбленной.
Я пристально взглянула на него, чувствуя, как усиливается красное свечение. Я замигала и заслонила ладонью глаза, поморщившись от резкой боли.
– Больно, не так ли? – спросил Данте. – Я дам тебе время все обдумать. Боль очень убедительный аргумент. – Лицо его исчезло из проема окошка, и звук шагов стих вдалеке.
Сначала жар усиливался постепенно. Потом я стала ощущать сильную лихорадку. Голова стучала и кружилась, все суставы ныли. Боль стихала, пока я не двигалась. И я легла на кровать. Запах лаванды от подушки перекрывал вонь застарелой мочи, пока я согревала головой мягкую ткань.
Я думала о Феди, единственной живой душе, знавшей, где я нахожусь. Интересно, что она сейчас делает. Попыталась ли убежать от Данте? Или посмеялась вместе с ним над глупой девчонкой, которую они так ловко заперли в тесной камере?
Я отбросила надежду, что Феди будет действовать в моих интересах. Она уже показала, что героиня из нее никакая. Если есть хоть малейший шанс выбраться отсюда, надо поторопиться, потому что боль и дальше будет усиливаться.
Стиснув зубы, я поднялась, перед глазами все плыло. Суставы одеревенели, и я шла к дверям камеры как старушка без палочки.
Прохлада металлической двери подарила облегчение ладоням, но вскоре поверхность раскалилась от моего прикосновения. Я глубоко вдохнула и отправила огонь в руку, разогревая металл. Струя расплавившейся лавы выстрелила из руки. С моих губ сорвался сдавленный крик, но я не прекратила нагревать дверь. Камера засияла от света, исходившего из моей ладони. Дверь медленно порозовела, потом покраснела. Красное свечение сконцентрировалось вокруг ладони и просочилось наружу. Оно двигалось медленнее, чем мне бы хотелось, а жжение в руке усиливалось. Стало невыносимым. Я вскрикнула и отдернула руку, тяжело дыша. По идее, я должна была вспотеть, но лоб оставался сухим, как пустыня, и раскалился, словно мостовая в знойный летний день.
Я шагнула назад. И, размахнувшись, как бейсбольный питчер, со всей силы метнула в дверь огненный шар. Яркая белая полоса прошипела в воздухе и ударилась о металл. Послышался глухой стук. Полетели искры. С моих губ сорвался крик, и я скорчилась от боли. Огонь разодрал мне руку изнутри, как кусок колючей проволоки. Горло так пересохло и охрипло, что крик напоминал скорее сдавленный писк.
Огненный шар оставил лишь небольшую вмятину. Смогу ли я повторить это снова? И снова? При мысли о раздирающей боли подкашивались колени. Невозможно. Если б попить воды, я смогла бы сделать это без труда. Но внутри все пересохло… Как в пустыне. Губы запеклись, а язык словно распух во рту, став раза в три больше обычного. Я села на камень, оперлась на руки и опустила подбородок на грудь. Стон вырвался из легких, когда огонь стал расширяться под ребрами.
Я легла на бок на холодный камень и замерла. Как скоро вернется Данте? Сколько еще у меня времени, чтобы постараться выбраться отсюда? И сколько я уже находилась здесь?
Надо было продолжать попытки. Ни один из вариантов, предложенных Данте, меня не устраивал. Я не знала, солгал ли он о его людях в Галлиполи, Но не могла позволить себе рисковать.
Мысли мои постоянно крутились вокруг Энцо. Загадочного патриарха. Чутье подсказывало, что ему не известно о замыслах сынка. Может, он, узнав, кто я, тоже предложил бы мне работу. Но почему-то верилось, что в случае моего отказа он не стал бы прибегать к угрозам убить дорогое мне невинное существо. Это было так противно. Так мерзко. Данте был примитивным ублюдком, не имевшим стратегического мышления своего отца, не говоря уже о моральных принципах, которые упоминал Раф. Я пообещала себе: если выберусь живой, нанесу визит Энцо. Это единственный способ поразить Данте в уязвимое место. Энцо – один в целом свете, кого Данте боялся. Конечно, Раф уже много лет не общался с их семьей. Все могло измениться. Но в данный момент это единственное, что я могла сделать, если не умру.
