— Ну тогда мне ничего другого не остается, как прибавить еще полбалла за почерк, — проявил великодушие Шун, провел рукой по бороде и затем сурово сказал: — А теперь будем искать блеск твоего ума, Антонина.
Перо его ручки хищно нацелилось на формулы и расчеты, но так и не коснулось и задержалось только на последнем уравнении. Хмыкнув, Шун покачал головой и с сомнением произнес:
— Х-м, даже не знаю, Антонина, какую тебе поставить оценку.
— Что-то не так, товарищ преподаватель? Вы же не сделали ни одного замечания?! — растерялась она.
— Ты где взяла этакое решение уравнения? — допытывался Шун.
— Ну… как-то само собой в голову пришло.
— Вот так просто и пришло? Как академику Ляпунову?
— Вы что, не верите, товарищ преподаватель?
— Верю, однако червь сомнения гложет.
— Но это правда! Честное комсомольское! Клянусь! — вспыхнула Антонина.
— Ну если только комсомольское, — голос Шуна потеплел и, обратив взгляд на портрет Ляпунова, он с улыбкой произнес: — Ничего не поделаешь, Александр Михайлович, придется ставить пять с сиянием.
Антонина зарделась от похвалы. Еще бы! Она удостоилась похвалы самого Марка Соломоновича — живой легенды института.
— Слов нет, ты молодчина, Антонина! — признал Шун, взял экзаменационную ведомость, вывел жирную пятерку в ореоле из шести лучей и заявил: — Теперь, Антонина, можно смело выходить замуж.
Она смешалась и не знала, куда себя девать под взглядами четверых абитуриентов.
Подмигнув, Шун заметил:
— Только смотри, Антонина, чтобы муж не оказался бухгалтером, его даже со светлой головой не проведешь.
— Я…я, — от радости у нее не нашлось слов.
Как на крыльях Антонина вылетела из аудитории и оказалась в объятиях подруг. Оставшиеся экзамены она сдала на хорошо, отлично и по общему итогу была зачислена на первый курс института. Радость от поступления омрачало отсутствие денег, домой ехать было не на что, а жить впроголодь уже не оставалось сил, и здесь на помощь пришли новые друзья.
У Леонида Георгиевича, так же как и у Антонины Григорьевны, после окончания школы не возникало сомнений, что надо продолжать учебу в вузе. И он, паренек из сельской глубинки, набравшись смелости, отправился покорять столицу — Москву, надеясь осуществить свою заветную мечту: стать кадровым военным — офицером Красной армии. Как оказалось, не боги обжигают горшки, Леониду Георгиевичу удалось поступить в один из самых престижных военных вузов — академию связи. Во время учебы он и сокурсники не были обделены заботой государства. Она тронула Леонида Георгиевича до глубины души.
Будущим защитникам Отечества государство отдавало последнее, и тому были причины. На календаре был 1939 год, на западных и восточных рубежах СССР все чаще вспыхивали зловещие всполохи грядущей войны.
Поражение японских войск, которое они потерпели в мае-сентябре 1939 года в боях с частями Красной армии и армией Монголии на реке Халхин-Гол и озере Хасан, не отрезвило политиков и военных в Токио. Они продолжали вынашивать замыслы захвата советского Дальнего Востока, Восточной Сибири. С этой целью узким кругом генералов в обстановке беспрецедентной секретности был разработан план «Кантокуэн» («Кантогун токусю энсю» — «Особые маневры Квантунской армии»). В Токио только и ждали подходящего момента, чтобы привести его в действие.
Одновременно угроза войны для СССР нарастала и со стороны союзника Японии — фашистской Германии. В Берлине после головокружительных успехов военных кампаний против Польши, Дании, Бельгии, Нидерландов и Франции, армии которых не смогли противостоять натиску вермахта, были наголову разбиты, уже помышляли о мировом господстве. На пути к нему основным препятствием являлся СССР, поэтому по указанию Гитлера штаб главного командования сухопутных войск Германии приступил к разработке плана «Барбаросса» — «молниеносной войны» и разгрома Красной армии.
