На миг, прежде чем его покинуло рациональное мышление, он осознал, что смотрит на свою комнату через рубин. Перед ним принимало форму жуткое, бледное лицо - ее лицо, - плывущее в пылающем море, глаза раскрыты в шоке - ее выражение застыло в миге, когда жизнь покидала тело.
Но он не заслуживал то, что она с ним делала.
И этого он не заслуживал.
Этого ужаса. Этой судьбы.
Страх. Боль. Гнев.
Красный гнев красный гнев красный гнев красный гнев красный гнев…
Лидия вся превратилась в чистую душераздирающую скорбь. Ее малыш никогда не вырастет, никогда не попробует жизнь. Все кончено.
Его больше нет.
Каким-то образом, позже, продрогшая и промокшая до нитки в воде, уже становящейся льдом, она вошла в зияющую переднюю дверь дома. Одна.
Как это произошло? За одну ночь ее мир тепла и красоты обратился в ледяной ужас, а затем - в бездну тоски и отчаяния.
Елка в гостиной еще была живой от разноцветных огоньков, сверкающих и мигающих - адское напоминание о жизни, которую она любила, теперь умерщвленной чем-то кошмарным, чем-то не поддающимся объяснению.
Чем-то мертвым, но живым.
Сферическое, хрустальное украшение с острым наконечником и блестящим самоцветом висело на елке, словно его и не снимали. Словно здесь и было его место.
Красный.
Она почувствовала, как внутри нее накапливается, прорывая панцирь холода: чудовищный, пожирающий жар, вызывающий в мышцах спазмы. Она чувствовала присутствие мужа, словно его сущность была заключена в ужасной сфере, а секунду - она готова была поклясться - Лидия слышала крик своего малыша.
Гнев.
Черный дым истекал из серебристой сферы, из сверкающего, разумного глаза, образовывая нитки живого, хищного зла, которое поползло к ней по полу.
Позади что-то шелохнулось.
Что-то тяжелое, шаркающее и скользящее, словно по паркету волокли тело.
- Он убил меня, - произнесло оно.
Лидии все еще было холодно, но внутри она уже чувствовала растущую, горящую, всеохватную ярость.
перевод: Сергей Карпов
Дядя Джек любил карамельные трости. Само по себе это не беспокоило; в конце концов, это восхитительное угощение, которым можно наслаждаться. Что меня беспокоило, так это то, что он засасывал трость так, что конец превращался в кол, а затем клал конфету в большую картонную коробку вместе с сотнями других.
- Что ты собираешься делать со всеми этими заострёнными леденцами, дядя Джек? - спрашивал я.
- Ничего, - говорил он.
Если бы это происходило в его доме, я бы подумал, что это просто причуда. Что меня беспокоило, так это то, что он каждый год привозил коробку в дом бабушки и дедушки, собирая всё больше и больше заострённых тростей. Зачем ему нужно было брать с собой всю коробку? Если он хотел их сохранить, почему бы просто не положить новые в полиэтиленовый пакет и не забрать домой?
- Тебе не кажется, что это странно? - спросил я маму, когда она забрала меня домой из колледжа на рождественские каникулы.
- Это более странно одних вещей, но менее странно других, - сказала мама.
Моя мать не была хорошим собеседником.
- Он делал такие вещи в детстве?
- О, да. Некоторым из этих леденцов уже тридцать лет.
- Конфеты хранятся так долго? Почему они не стали мягкими и не слиплись?
Мама пожала плечами.
- Я думаю, он их правильно хранит.
- Я думаю, это жутковато.
- Это более жутко одних вещей, но менее жутко других.
Дядя Джек никогда не был женат и даже не состоял в длительных отношениях. Я не обвинял в этом привычку есть карамельные трости, но я также не сбрасывал со счетов её, как способствующий фактор.
Мы приехали к бабушке и дедушке прямо к обеду. Их ёлка была, как всегда, прекрасна, а подарки были громоздко сложены. Дядя Джек сидел в кресле в гостиной и смотрел эпизод ситкома, который пародировал «Эту чудесную жизнь». Он сосал карамельную трость.
- Привет, Барри! - сказал он, вставая и обнимая меня. - Как сдал свои хвосты?
- Думаю, неплохо.
- Могу я предложить тебе леденец?
- Нет, это здорово, но нет, спасибо.
Не знаю, почему привычка дяди Джека меня так смущает. Не то, чтобы он предлагал нам предварительно обсосанные трости, нет. И он никогда не просил нас сосать трости до нужной остроты для его коллекции. Может, он приберёг их для какого-то безумного арт-проекта?
В доме нас было четырнадцать - слишком много, чтобы поместиться за обеденным столом, поэтому четверо из нас ели восхитительный обед с ветчиной в гостиной. Дядя Джек сосал леденец между укусами, что было странно даже для него.
- Ты пытаешься добавить мятный аромат к своему картофельному пюре? - спросил я.
- Этот со вкусом фруктов.
- О, ты, э-э-э… пытаешься добавить фруктовый аромат к своему картофельному пюре?
- Нет.
- О…
Он взял в рот ещё ложку картофельного пюре. Он пожевал, проглотил, а затем сунул конфету обратно в рот.
- Да ладно, дядя Джек, - сказал я, - ты должен признать, что это странно, правда?
Он вытащил леденец изо рта.
- Ты знаешь, что это? - спросил он, поднимая трость.
