– Окэ-эй, Мари-ия и Ио-осиф. А хочу-у, чтобы все вы казались уста-алыми, о-очень уста-алыми. Осо-обенно ты, Мари-ия! По-омните все, что это не прогу-улка в па-арке! И игра-айте соотве-етственно.
Красивая девочка по имени Линн, исполнявшая роль Марии, послушно кивнула и обхватила руками подушку, привязанную к ее животу.
– Ослик? Где наш ослик? – проревела сиделка Уимбл.
– Пошли! – сказал я Катрине и схватил ее за рукав здоровой рукой. – Сейчас мы попросим для тебя роль!
Катрина шла так, словно ее ноги прилипали к полу, но мы все-таки дошли до сцены. Многие дети замолкали и таращили на нас глаза. Они сотни раз видели Катрину с ее бумажным мешком, но мне было ясно, что им не очень нравилось ее появление. А еще им было странно видеть меня в общей сутолоке с перевязанной головой и рукой, закованной в гипс. В общем, при виде нас все притихли.
– Здравствуйте, миссис Уимбл, – тихо молвила Катрина, когда сиделка перестала рычать на актеров, которые отвлеклись на нас и не слушали ее указаний. – Я хотела спросить, найдется ли у вас еще одна роль?
– Мне жаль, Катрина, но твоему другу уже сказали, что он не может участвовать в постановке из-за травм. Мы ведь не хотим, чтобы он, в его нынешнем состоянии, упал со сцены.
– Нет, мэм, – вмешался я. – Она просит не за меня. Катрина хочет играть сама.
– О-о, понятно, – сухо отвечала сиделка. – Ну, А боюсь, что свободных ролей просто нет. Можно сказать, что и места на этой сце-ене тоже нет. – Она громко рассмеялась своей игре слов, которая показалась ей блестящей, хоть и резковатой.
Кое-кто из актеров тоже захихикал, другие перешептывались, я услышал, как несколько раз прозвучало имя Катрины вместе со словами «нелепый мешок». Думаю, некоторые из них были рады, что, по словам сиделки Уимбл, на сцене не было места для Катрины.
– Но миссис Уимбл, – запротестовал я, – наверняка можно найти много ролей, которые она могла бы неплохо сыграть!
По глазам Катрины я понял, что она уже оставила надежду и не хотела, чтобы мы настаивали, но я считал это несправедливым и продолжал уговаривать режиссера.
– Она пообещала мне, что будет участвовать в празднике, и если вы не дадите ей роль, она нарушит свое обещание. Вы наверняка можете что-нибудь подыскать для нее!
Сиделка Уимбл презрительно засопела.
– Что ж, ребята, у вас есть какие-нибудь идеи? – спросила она. – Кто-нибудь может предложить роль, которая бы подошла для нашей маленькой Катрины?
Увы, все промолчали. Я обвел взглядом актеров, надеясь, что кто-то из них предложит роль – хоть какую-нибудь – для Катрины, но все молчали. Наконец, когда сиделка Уимбл уже скрестила на груди руки и хотела продолжить репетицию, прозвучал знакомый голос.
– Миссис Уимбл, по-моему, можно добавить пятого волхва к рождественскому представлению. – Мадху проговорил это с озорной улыбкой.
– Ни за что! – взревела сиделка. – Четы-ыре – и то бо-ольше, чем мне бы хоте-елось, мистер Амбу-ури. Но благодарю ва-ас за предложе-ение. Кто-нибудь еще?
Снова молчание.
– Тогда А боюсь, что Катрина не…
– Ангел! – крикнул кто-то со сцены. Это был Аарон, по-прежнему державший перед собой полусъеденный микрофон. – Она может сыграть ангела! Их может быть сколько угодно!
Все стали нерешительно обсуждать предложение моего брата. Какая-то паршивка с каштановыми кудряшками, из хора ангелов, добавила свои два цента – негромко, но так, чтобы все слышали.
– Ангел? – с усмешкой сказала она. – В этом мешке она, по-моему, больше походит на Святого Духа!
Почти все засмеялись. Даже сиделка Уимбл громко загоготала. В глазах Катрины вспыхнуло отчаяние, а все продолжали бесстыдно веселиться. Мне стало неловко за них. Они репетировали постановку об Иисусе Христе, но при этом совершенно не замечали, что сами ведут себя не по-христиански.
Аарон, Мадху и я беспомощно стояли и не знали, что еще сделать, чтобы помочь нашей несчастной подруге справиться с такой унизительной ситуацией. Катрина повернулась и понуро побрела прочь. Я уже хотел было пойти за ней, когда среди общего шума прозвучал еще один голос.
– Я ухожу! – громко крикнула какая-то девочка. Я повернулся к сцене и увидел, как красивая девочка, стоявшая возле яслей-колыбельки, выдернула подушку из-под своей накидки. Это была Линн, исполнительница роли Марии, матери Иисуса. В ее глазах пылал гнев. Я невольно восхитился ею, когда она решительно подошла к сиделке Уимбл.
– Я ухожу, – снова повторила она, сняла через голову костюм и бросила его к ногам режиссера.
– Но ты не должна уходить, – растерянно забормотала сиделка Уимбл. – Ты единственная, кто может петь соло.
– Я не могу смотреть на этот позор! – бросила ей в лицо Линн. – Эта больница должна быть таким местом, где все мы заботимся друг о друге, поддерживаем друг друга. Мне стыдно смотреть, как все вы обращаетесь с Катриной, и я не хочу в этом участвовать. Если для нее нет места на сцене, тогда его нет и для меня.
С благодарностью и восхищением Катрина глядела на Линн. Впервые за все время, что она здесь, за нее открыто вступилась другая пациентка больницы, и это ободрило ее.
