— Что ж, это события давно минувших дней. С тех пор кролики живут сами по себе, а мы — сами по себе. Так что беспокоиться не о чем.
— Откуда вы знаете? — спросила я.
— Так ведь он же учитель! — воскликнула Мерцалка, и все снова рассмеялись над моей глупостью. А мне не давали покоя вопросы. Они крутились в голове и выйти могли только через рот — что и не преминули сделать.
— А почему его называют Пасхальным кроликом?
Колумбус опять посмотрел на Мерцалку.
— Мерцалка, объясни, почему Пасхального кролика называют Пасхальным.
Мерцалка набрала полную грудь воздуха и выпрямилась так, будто ей к спине привязали палку.
— Его называют Пасхальным, потому что кролики вышли из своих нор на Пасху. А ещё именно на Пасху становится теплее и светлее, а ещё в этот день случилась первая и последняя битва между эльфами и кроликами.
— А как его называли до этого?
— Семь четыре девять, — ответил Колумбус вместо Мерцалки. — Кроликам больше нравятся цифры, чем имена. Они очень математически одарённые животные.
— Понятно, — сказала я, хотя на самом деле мне было понятно далеко не все. Например, если Пасхальный кролик и его армия хотели бегать, где им вздумается, почему они не забредали в Эльфхельм? Действительно ли кролики больше не угрожают эльфам? Жив ли Пасхальный кролик?
Вечером, вернувшись домой, я спросила о Пасхальном кролике Отца Рождество.
— Ох, — пропыхтел он, ловко вдевая одно бумажное кольцо в другое (мы делали гирлянды). — Война с кроликами закончилась задолго до того, как я прибыл в Эльфхельм. И задолго до того, как я родился. Только самые-самые старые эльфы помнят о том, как жилось в Стране нор и холмов. Отец Топо помнит. Ему было шесть, когда эльфам пришлось бежать. Отец Топо говорит, что в Стране нор и холмов не было ничего особенного. Большинство эльфов ничуть не жалеют, что оставили те земли. Они были довольно унылыми: ни лесов, ни холмов, вопреки названию. Вообще ничего, кроме кроличьих нор…
Час спустя, закончив с гирляндами, мы сидели за столом и пили чай с вишнёвым пирогом.
Я никак не могла перестать думать о кроликах. Мне распирало от любопытства.
— Но если в Стране нор и холмов так скучно, откуда мы знаем, что кролики не попытаются захватить Эльфхельм?
Отец Рождество ободряюще улыбнулся. В его глазах сверкнули искорки.
— Потому что это случилось триста лет назад. И за всё это время ни один кролик даже не подошёл к Эльфхельму. Что бы ни было у них на уме, они занимаются этим где-то далеко и до Эльфхельма им дела нет. Так что волноваться не о чем.
Слова Отца Рождество меня успокоили. Но, наверное, на моём лице все ещё проступала тревога, потому что Мэри спросила:
— Милая, что-то случилось?
Я вздохнула. Мне всегда казалось, что не стоит жаловаться на то, как мне живётся в Эльфхельме. Ведь тут в любом случае было лучше, чем в работном доме мистера Мора. Но Мэри смотрела на меня взглядом, который вынуждал говорить правду, так что я не стала юлить.
— Школа, — ответила я. — В школе не всё хорошо.
Мэри сочувственно склонила голову.
— А что не так со школой?
— Всё. Этот год был довольно сложным. Мне тяжело даются эльфийские предметы. Я никак не возьму в толк, о чём говорят учителя. И эльфийская математика совсем мне не даётся…
Отец Рождество понимающе кивнул.
— Да уж, к эльфийской математике нужно привыкнуть. Я тоже долго не мог поверить, что найти значение переменной можно только на перемене, а для деления в столбик нужно залезть на столб. Но не переживай, с математикой у всех так.
— Не у всех, — я упрямо выпятила губу. Перед глазами сразу возникла Мерцалка и то, как её рука салютом устремляется вверх. — И дело же не только в математике. У меня со всеми уроками беда. Такого нежизнерадостного пения школа не слышала с момента основания, а ведь я стараюсь изо всех сил! А смех в нелёгкие времена, как по мне, вообще предмет довольно глупый. Зачем смеяться, когда на душе кошки скребут? Я считаю, совершенно нормально грустить, если в жизни настали безрадостные времена. Не понимаю, зачем улыбаться по поводу и без повода.
— Ох, лишайник и мох, — пробормотал Отец Рождество. — Наверное, про свистопляску и спрашивать не стоит.
— Ага, — грустно кивнула я. — Человеческие ноги не предназначены для таких выкрутасов.
— Как я тебя понимаю, — поддакнула Мэри.
— Когда мы танцуем, стоя на полу, у меня ещё получается, но когда все начинают парить в воздухе… Это же просто невозможно!
Отец Рождество вздрогнул, будто у него перед лицом взорвался фейерверк.
— Не произноси это слово, — строго сказал он.
Но к тому времени настроение у меня совсем испортилось, так что я заартачилась и принялась повторять снова и снова:
— Невозможно. Невозможно. Невозможно. Невозможно.
— Амелия! — с мягким укором произнесла Мэри. — В нашем доме не ругаются.
— Но невозможно — это вовсе не ругательство! — воскликнула я. — Ведь в мире существуют действительно невозможные вещи. Обычному человеку не под силу освоить свистопляску. Или овладеть практическим чудовством. А иногда в понедельник утром даже счастье попадает в разряд невозможного!
