Генри Токкиль! Вам я обязан удачным залогом и сохранением секрета! Вы спасли меня однажды на охоте, когда я висел над пропастью, удерживаясь сам не знаю как.
Леон Друкке! Ваш гений воплотил мой капризный замысел в строгую и прекрасную конструкцию того здания, в котором мы сидим.
Я рад приветствовать вас и поднимаю этот бокал за минуту гневного фырканья, с которым вы первоначально выслушали меня, и высмеяли, и багровели четверть часа, наконец сказали: «Честное слово, над этим надо подумать».
Глядя в том направлении, куда смотрел барон Тави, я увидела старого толстого несимпатичного человека с надменным выражением лица и иронической бровью. Выслушав барона Тави, он грузно поднялся, уперся руками в стол и, посмотрев в сторону, сказал:
— Я очень польщен.
Это был губернатор.
— Итак, — сказал барон Тави, — скоро полночь… — он задумался с остывшей улыбкой, но тотчас встрепенулся. — Я хочу, чтобы не было на меня обиды у тех, о ком я не сказал ничего, но вы видите, что я все хорошо помню. Итак, я помню обо всех все — все встречи и разговоры, я снова пережил прошлое в вашем лице, и я так же в нем теперь, как и тогда. Но я должен еще сказать, что деньги дали мне возможность осуществить мою мечту. Мне не открыть вам ее в нескольких словах. Мой дом — ваш дом, как говорят индусы. Вероятно, это можно назвать иначе: могущество жеста. Еще я представлял себе второй мир, тайное в явном, непоколебимость дома, та вечность, которой я могу играть движением пальца…
В это время грянул праздничный фейерверк.
Гости подняли бокалы и, оставив залу, вышли в парк. Забили барабаны, затрубили раковины и рожки. Множество фантастических цветов и красочных гирлянд запестрели в звездном небе. Заиграла музыка. Гости оживленно захлопали в ладоши.
— Может быть, потанцуете со мной? — услышала я рядом голос Джона Стикса.
Опершись на его плечо, я вошла в круг танцующих.
— Чем вы теперь будете заниматься? — спросил он у меня.
— Я хочу… заняться с детьми индусов в школе… Хочу научить их читать и молиться…
— А зачем вам это нужно? — улыбнулся Джон.
— Во всяком случае, это не ваше дело, — с улыбкой ответила я.
— А как вы думаете, может быть, они не захотят учиться? Не захотят читать? — спокойно продолжала я. — По-моему, сначала надо было бы их спросить об этом.
— А вас спросили, когда вы были ребенком? — я была взволнована его прикосновением. — Я считаю… Я не хочу… чтобы их держали во тьме… Разве вы не согласны со мной?
Я смотрела ему в глаза.
Джон сжал мою ладонь и улыбнулся:
— Я просто не уверен, что их нужно учить нашему языку…
Рядом с нами раздался громкий выстрел хлопушки. И разноцветный дождь конфетти осыпал меня и Джона. Я рассмеялась и невольно прижалась к его груди.
— Знаете, я хотела бы стать путешественницей.
— Действительно?
— Мне нравится путешествовать…
— А когда вы путешествовали бы, вы брали бы с собой много вещей, — засмеялся Джон.
— Нет… Тому, кто путешествует, не нужно развлечений, еды и питья…
Его лицо снова стало немного грустным.
— Это верно… Мне кажется, что вы меняетесь, миссис Рочестер.
— Мне тоже кажется, что я меняюсь… к лучшему… Я хочу научить детей читать… Это мой долг…
Джон улыбнулся и вздохнул. Мы танцевали в пестрой толпе, но мне казалось, что эта ночь и это небо отделили нас от всех присутствующих, от их взглядов и разговоров. Джон по-прежнему крепко держал меня за руку. Но тон его голоса был несколько насмешлив.
— Моя литература, моя ферма, — сказал он. — Почему вы говорите только о себе, о своем? По-моему, каждому нужно просто жить…
— Неужели действительно жизнь так проста для вас? — перебила я его.
Он быстро посмотрел на меня и снова улыбнулся:
— Это сложный вопрос…
— Но я не верю…
В это время часы начали бить двенадцать.
Грянули выстрелы, осыпая небо новыми звездами. Белый, синий, алый дождь!
Рождественский хорал зазвучал с балкона и мне показалось, что это был голос самого Бога.
Тысячи поцелуев, тысячи улыбок и восклицаний…
Джон наклонился и коснулся моих губ. Этот поцелуй, робкий, нежный, вдруг наполнил мое тело каким-то необъяснимым трепетом, восторгом. Он становился все страстнее и требовательней… Мне показалось, что сердце мое взметнулось в высоту и парило среди звезд. Мелькающие вокруг мужчины и женщины не были больше живыми существами.
Я раскрыла глаза и увидела перед собой огромные, полные нежности глаза Джона. Он смотрел на меня с грустью. По моим щекам текли слезы.
— Джен, ты плачешь, ты чувствуешь то, что скоро должно случиться, — сказал он. — Возьми этот цветок на память…
Он протянул мне, а я машинально сжала в руке розу цвета вишни.
— С Рождеством тебя, Джен! — улыбнулся он.
— И тебя также, — прошептала я.
Начиная со следующего дня и несколько дней кряду к дверям дома барона Тави, где жили мы с мужем, тянулась процессия одетых во все цвета радуги индусов.
Мне представлялось, каждый из них о чем-то предупреждал мистера Рочестера, быть может, чтобы тот не доверял никому, кроме его покорного слуги, и все это говорилось на высокопарном исковерканном английском. Каждая беседа заканчивалась словами:
— Только я ваш настоящий друг, сэр.
