Город Сочи. Словно ласточкино гнездо, примостилось на огромной скале светлое, будто воздушное, здание санатория. Его окутывала свежая зелень. На клумбах и по краям дорожек красовались цветы. Николай лежал на белоснежных простынях возле открытого окна. Теплый июньский ветерок приносил к нему запахи леса, цветов, моря и серных источников. Он слышал успокаивающий шум морских волн, крик чаек и басовитые голоса кораблей. Из окна видел вечно голубое небо и переменчивые краски моря.
А голову распирали мысли, думы, тревоги и сомнения.
С Раей у них был уже заключен супружеский союз, и он часто думал о ней. Николай радовался ее оптимизму, мужеству, бодрости, активной общественной работе, благодаря которой он постоянно чувствовал горячее биение жизни. Как-то принесла делегатскую карточку женотдела, и вместе с нею он искренне радовался: «Моя милая Раюша идет в партию моей дорогой».
А 20 июня 1928 года писал домой:
«Дорогие мои друзья!
Сообщаю телеграфным языком все новости.
Принял первую ванну (пять минут). Роскошная штука! Это не ключевая! Для тяжелобольных громадная ванная комната. Кресло, носилки заносят в ванну — простор и удобство… Смотрели врачи. Мацеста должна помочь. Договорились обо всем. Через пять дней в ванне будут делать массаж, выносить под пальмы днем в специальных креслах…
Дали соседа, прекрасного товарища… старого большевика, есть о чем поговорить».
Тем соседом был Николай Тимофеевич Меркулов, с которым Островский быстро подружился.
Затем у него еще появился сосед, который приехал позже и с которым Николай также заимел крепкую дружбу. Этим соседом стал Хрисанф Павлович Чернокозов. Однажды он проснулся и увидел Николая за листом бумаги.
— По дому соскучился? Или товарищам весточку даешь?
— Жене пишу, Хрисанф Павлович. У меня прекрасная жена. Вот увидишь, приедет скоро.
— Ну-ну, пиши. Отвлекать не буду.
Хрисанф Павлович повернулся на другой бок, закрыл глаза, но не спал, давал возможность Николаю высказать родным свою боль и радость. Он стал подниматься тогда, когда услышал шуршание складываемой бумаги.
Чернокозов рассказал Островскому, как он начиная с двенадцати лет работал в шахте коногоном, участвовал в революции 1905 года, был в ссылке, как устраивал явки, организовывал подпольные ячейки, распространял «Правду». Рассказал и о том, как ему посчастливилось участвовать в работе нескольких партийных съездов, встречаться с В. И. Лениным и стоять в почетном карауле у его гроба, а 26 января 1924 года быть на II Всесоюзном съезде Советов.
Не человек, а живая история была перед ним, и Николай все спрашивал и спрашивал его, пока Чернокозов не почувствовал боль в ногах (он страдал гангреной обеих ног) и не начал потирать их, скрипя зубами.
Николай сожалеючи смотрел на тесно сдвинутые густые брови шахтера, на его худое обросшее лицо с глубоко сидящими голубыми глазами, на кепчонку, висевшую на костыле, и утешал.
И еще один замечательный человек встретился ему там. Это Александра Алексеевна Жигирева. Когда Николай «выезжал» на террасу под густую тень размашистых деревьев, то к нему всегда подходила эта задумчивая женщина тридцати семи лет, ленинградская большевичка, и, дымя папиросой, усаживалась напротив, включалась в разговор. Ей тоже было о чем рассказать. Рано, еще девочкой, познакомилась она с сибирской ссылкой. «Шурочка-металлистка» звали ее товарищи по питерскому подполью.
Она также оказывала всю возможную помощь Николаю в трудные его минуты. Чернокозов и Жигирева стали как два плеча, на которые опирался он до самой смерти.
Мацеста, в сущности, ему не помогла. Зародившаяся надежда на выздоровление скоро рухнула. Болезнь своею жертвой выбрала глаза — то окошечко, которое больше всего связывало его с жизнью. Обострившееся воспаление обоих глаз осенью 1928 года сжигало зрение больше трех месяцев и привело почти к полной слепоте.
Друзья Николая были и друзьями его семьи. Раиса Порфирьевна особенно была тесно связана с Жигиревой. Она делилась с ней всеми «тайнами» их жизни, спрашивала совета, просила помощи. 15 августа 1928 года она писала: «Все эти последние дни я, сварив обед, все время бегаю, то в партком, то в страхкассу, то в профсоюз… Страхкассовая комиссия переосвидетельствовала состояние здоровья Николая, признала инвалидность 100 %… назначена пенсия…»
Наблюдая за ним день и ночь, Раиса увидела в нем силу, мужество и честность, за что и прикипела к нему всей душой. В другом письме Жигиревой она писала: «Если уж у него вычерчены законы, то уж никакая сила в жизни их не может сковырнуть». Но она говорила и другое: «В нашу товарищескую жизнь, основанную на равенстве чисто коммунистическом, иногда заворачиваются такие жаркие споры, что держись».
Николая угнетала скованность тела. Он придумывал различные приспособления, которые помогали двигаться. Однажды Николай попросил вбить в потолок блок и в сшитое трубкой полотенце вкладывал ногу, полотенце привязывал к веревке, а веревку к блоку и, двигая помаленьку ногами, разминал бедра.
