Не камень, а глыба из болезней свалилась на него. И это когда человеку всего-то двадцать пять от роду, когда он должен подниматься на самую кручу и нести тяжелую ношу. Конечно, он сознавал, что находится на стыке жизни и смерти, что в любую минуту может не удержаться и свалиться в пропасть. О своем состоянии в то время он поведал в письме Р. Б. Ляхович 30 апреля 1930 года:
«Итак, я, получив еще один удар по голове, инстинктивно выставляю руку, ожидаю очередного, так как я, как только покинул Сочи, стал учебной мишенью для боксеров разного вида; говорю — мишенью потому, что только получаю, а ответить не могу. Не хочу писать о прошлом, об операции и всей сумме физических лихорадок. Это уже прошлое. Я стал суровее, старше и, как ни странно, еще мужественнее, — видно, потому, что подхожу ближе к конечному пункту борьбы.
Профессора-невропатологи установили категорически: у меня высшая форма психостении. Это верно… Ясно одно, Розочка, нужна немедленная передвижка, покой и родное окружение… Тяжелый жуткий этап пройден. Из него я выбрался, сохранив самое дорогое — это же каленное сталью большевистское сердечко, но исчерпав до 99 % физические силы».
В Москве он начал писать «Как закалялась сталь». Он спешил жить. И не только ему хотелось жить физически, айв тех образах, которые уже владели его умом, которые не давали покоя.
Но врачи предлагали ему пройти курс лечения мацестинскими ваннами. И он не возражал, сказал жене, чтобы она отправила его в Сочи к матери. Раиса Порфирьевна выполнила его просьбу, хотя и не так-то просто ей было в то время снаряжать его в такую дорогу.
И уже 11 сентября Николай писал из Сочи П. Н. Новикову: «У меня есть план, имеющий целью наполнить жизнь содержанием, необходимым для оправдания самой жизни…
Я о нем сейчас писать не буду, поскольку это проект. Кратко: это касается меня, литературы и издательства «Молодая гвардия».
План этот очень трудный и сложный. Если удастся реализовать, тогда поговорим. Вообще же не-планированного у меня ничего нет. В своей дороге я не «петляю», не делаю зигзагов. Я знаю свои этапы, и пока мне нечего лихорадить. Я органически, злобно ненавижу людей, которые под беспощадными ударами жизни начинают выть и кидаться в истерику по углам.
То, что я сейчас прикован к постели, не значит, что я больной человек. Это неверно. Это чушь! Я совершенно здоровый парень. То, что у меня не двигаются ноги и я ни черта не вижу, — сплошное недоразумение, идиотская шутка, сатанинская! Если мне сейчас дать хоть одну ногу и один глаз, я буду такой же скаженный, как и любой из вас, дерущихся на всех участках нашей стройки».
В Москве уже была осень, приближалось время дождей, но, несмотря на это, Николай Островский поднял мать, сестру и снова поехал в столицу, чтобы, пользуясь ее богатыми библиотеками, помощью друзей, приступить к осуществлению намеченного плана.
Он твердо решил шагнуть в жизнь со страниц своих книг.
В один из зимних вечеров в Мертвом переулке близ Арбата в небольшой комнате лежал Николай Островский и по транспаранту на ощупь выводил неровные буквы. До него доносилось цоканье лошадиных копыт, пофыркивание автомобилей и скрип открываемых дверей в квартире. Но он не видел ни разрисованного морозом окна, ни заиндевевших лошадей, ни москвичей, которые прятали лица в меховые воротники. В его голове рождались картины раздольных степей, глухих лесов, глубоких оврагов, длинных дорог. Он представлял массы людей, коней, повозок. Все смешалось в голове. А ему надо было отчетливо видеть каждого человека, выделить каждый штрих прошедших событий.
Вот скрипнула дверь. Он почувствовал, как по комнате заходил прохладный воздух.
— Раюша, это ты? — спросил он.
— Да. Морозище нынче, так за щеки и хватает, — ответила она и поспешно стала снимать легкие ботики, в которых ноги стыли в считанные минуты. Раздевшись, она подышала в кулаки, а потом приложила к его высокому лбу левую ладонь.
— Ты и впрямь замерзла. Ну, да ничего, сейчас согреешься. Побыстрее поешь да перепиши поаккуратней, — передал он ей несколько исписанных листков.
«Как закалялась сталь», — вывела она в заголовке.
— Коля, это что, письмо?
— Пиши, ни о чем не спрашивай. Потом все узнаешь.
Аккуратно Рая переписала странички, передала их Николаю, а он сказал:
— Пиши дальше.
Время далеко за полночь… В доме все утихли, у Раи веки слипаются и руки словно онемели, а он все диктует и диктует… Упрямое, сосредоточенное, строгое лицо.
Так продолжалось месяц, два, полгода.
«Я взялся за непомерно тяжелый труд. Все против меня», — сообщал он Р. Б. Ляхович 28 мая 1931 года.
Писательский труд для него действительно был тяжел. Без черновых набросков, без записных книжек, без переписывания страниц он добивался филигранной точности фраз. Все он должен был держать в своей памяти. Если бы не цепкость ее, не справиться бы ему со своей задачей.
Когда приехала к нему мать, посмотрела, как он работал, встревожилась:
— Ты бы, Коля, другим делом занялся. А то пишешь и пишешь без конца….
