Она боялась, что он вконец подорвет свое здоровье или сойдет с ума.
Николай Островский не сошел с ума. Он ежедневно и ежечасно совершал подвиг. В семнадцатиметровой комнате вместе с ним жило еще шесть человек. Сохранить днем тишину, которая, как воздух нужна была ему для творческой работы, становилось невозможно-. Для него оставалась ночь. И он использовал ее, писал по транспаранту до утра. А потом у него появились «секретари» — Рая, и ее брат Владимир, и квартирная соседка Галя Алексеева. Восемнадцатилетняя девушка, она работала бухгалтером в клубе театральных работников с двух часов дня. Это было удобно для Николая. Когда все уходили по своим службам, он до обеда занимался с ней, а вечером ему помогали то жена, то ее брат. Островский не раз потом вспоминал «милого товарища Галю» и ее «золотые ручонки».
Его большевистское сердце волновалось не только за себя, за свою работу. Его заботило все. И прежде всего мать, которая тоже стала частенько прихварывать, жаловаться на сердце. Он хотел как-то облегчить ее участь, часто не показывал вида, что ему больно, не жаловался на страдания, зная, что ей доставалось больше всех. И Рая. Она тоже с ног сбивалась на работе, в хлопотах по хозяйству. Поэтому он старался и не требовать с нее большего. Был доволен тем, что она с головой ушла в полезное общественное дело. Он беспокоился и об отце. Старик с нетерпением ждал итогов пятилетки, и Николай мысленно желал ему хорошего здоровья. Если от брата долго не было письма, спрашивал, что с ним, и представлял, как он — председатель исполкома — ездит по селам, создает колхозы, в каком круговороте живет, когда весна подпирает и идет подготовка к севу. Не забывал он и друзей.
Дело всей его жизни — книга давалась нелегко. То контакта долго не находил с тем, кто писал под его диктовку, то кто-нибудь мысли перебивал, то карандаш ломался, когда он сам писал по транспаранту. Порой нервничал так, что до крови кусал губы, ломал карандаши, отбрасывал транспарант. Потом успокаивался, извинялся и вновь приступал к работе.
Первые главы романа Николай послал друзьям. В Харьков — Новикову и Ляхович, в Новороссийск — Хоруженко, в Москву — Феденеву, в Ленинград — Жигиревой и в Шепетовку — брату Дмитрию. Каждый день ждал отзывов. Как-то примут его детище товарищи? Их критику он считал самой ценной. Его не пугала любая оценка, лишь бы она исходила от сердца и была по-большевистски объективна.
Иногда словно засыпал во время работы, ронял карандаш из рук. На самом же деле он задумывался: «А вдруг мой труд ляжет в мусорную корзину? Это будет моим концом. Больше же я ничем не могу быть полезным партии, моей дорогой Родине…»
Ответы от друзей задерживались, и это опять волновало его:
— Раюша, почему они молчат? А? Не хотят обидеть больного?
— Читают. Обсуждают. Потерпи немного… И не волнуйся, все будет в порядке. Друзьям тоже понравится твоя рукопись, — успокаивала Раиса Порфирьевна, а сама переживала не меньше его, с трепетом ожидала каждого прихода почтальона.
Первым принес радость брат. Перед Новым годом приехал он и привез из родного города Шепетовки известие, что все главы романа читали и обсуждали на комсомольском активе, что комсомолия восхищается, целиком и полностью одобрила работу. Ему особенно был дорог отзыв земляков. Потом пришло письмо из Ленинграда. Шурочка Жигирева передавала свое личное впечатление, и тоже хорошее. Но он знал, что увлекаться первыми одобрениями не следует. До появления книги в печати много воды утечет, и дело может повернуться по-иному. Ведь жизнь сурова.
И все же, ободренный отзывами, он почувствовал прилив энергии и с еще большей страстью, большим упорством продолжал работу.
А время летело неудержимо. Завьюжил февраль 1932 года, закрутили вихри по московским улицам. В один из таких дней в прихожей появился Феденев. Медленно поставил в угол трость, снял шапку и пальто, потопал тихонько, сбивая снег с сапог, а потом так же не спеша вошел в комнату Николая. Островский оживился. Его карие неподвижные глаза словно ожили, в них появился большой блеск и теплота. И тело будто повернулось к вошедшему. На озаренном улыбкой лице одновременно было выражение любопытства.
— Здравствуйте, Иннокентий Павлович, — протянул Николай худую руку. — Садитесь. Да рассказывайте, как идут наши дела.
Вместо ответа Феденев сказал:
— Ну и февраль в этом году выдался. На улицах зги не видать. Насилу пробился к дому твоему.
— Я спрашиваю, как издательство «Молодая гвардия». Молчит?
Феденев опять хотел что-то сказать, но Николай перебил его:
— Я о рукописи хочу знать.
— Прочитали.
— Ну и что? Вывод какой?
Рецензент пришел к заключению, что «выведенные типы нереальны», а посему, мол, «рукопись не может быть принята к печати».
Островский крепко сжал губы. Под густой копной темных волос на лбу выступил пот. Когда схлынуло это волнение, он произнес:
— Так. Значит, еще удар.
— Да ты не отчаивайся. Не на одном этом издательстве и рецензенте свет клином сошелся. Я в журнал «Молодая гвардия» рукопись снесу.
— Да-да, в журнал. Там молодежь. Она поймет.
