Ртуть полностью

– Вы не знаете Гука, – возразил Даниель. – Из-за того, что вы немец и у вас обширные связи за границей, Гук решит, что вы принадлежите к клике Грубендоля, которая в его воображении столь непомерно велика, что французское вторжение в Египет было бы малейшей из её задач.

– Грубендоль? – переспросил Лейбниц и, раньше чем Даниель успел объяснить, продолжал: – А, ясно, анаграмма фамилии Ольденбург.

Даниель стиснул зубы, вспомнив, сколько времени потребовалось ему, чтобы разрешить эту головоломку.

– Гук убеждён, что Ольденбург крадёт его изобретения – пересылает за границу в шифрованных письмах. Что хуже, он видел, как вы сошли с лодки и получили письмо от небезызвестного голландца. Он захочет знать, в какие континентальные интриги вы замешаны.

– Я не скрываю, что мой покровитель – архиепископ Майнцский, – запротестовал Лейбниц.

– Мне казалось, вы назвали себя лютеранином.

– Я и есть лютеранин. Одна из целей архиепископа – примирить две церкви.

– Здесь бы мы сказали: более чем две, – напомнил Даниель.

– Гук религиозен?

– Если вы спрашиваете: «ходит ли он в церковь», то ответ – нет, – после неуверенной паузы признал Даниель. – Однако если вы хотите узнать, верит ли он в Бога, то я бы ответил – «да»: микроскоп и телескоп – его церковные витражи, анималькули в капле собственной спермы и тени Сатурнова кольца – небесные виде́ния.

– Так он вроде Спинозы?

– Вы хотите сказать, из тех, для кого Бог – не более чем Природа? Сомневаюсь.

– Чего хочет Гук?

– Он день и ночь занят проектированием зданий и прокладкой улиц…

– Да, а я занимаюсь реформированием немецкого законодательства, однако это не то, чего я хочу.

– Мистер Гук строит различные козни против Ольденбурга.

– Но не потому, что хочет?

– Он пишет статьи и читает лекции…

Лейбниц фыркнул:

– Менее десятой части того, что он знает, изложено на бумаге, не так ли?

– Гука плохо понимают, отчасти из-за странностей, отчасти из-за скверного характера. В мире, где многие отказываются верить в гипотезу Коперника, некоторые самые передовые идеи Гука, будучи обнародованы, могли бы привести его в Бедлам.

Лейбниц сощурился:

– Алхимия?

– Мистер Гук презирает алхимию.

– Отлично! – выпалил Лейбниц, позабыв про дипломатию.

Даниель спрятал улыбку за чашкой кофе. Лейбниц ужасно смутился, испугавшись, что Даниель сам окажется алхимиком. Даниель успокоил его, процитировав из Гука:

– «Зачем искать загадки там, где их нет? Уподобляться раввинам-каббалистам, ищущим энигмы в числах и расположении букв, ничего такого не содержащих, тем временем как в природных формах… чем более мы увеличиваем предмет, тем восхитительнейшие тайны раскрываем и тем более постигаем несовершенство собственных чувств и всемогущество нашего Создателя».

– Итак, Гук верит, что тайны мироздания можно открыть под микроскопом.

– Да. Снежинки, например. Коли каждая непохожа на другую, почему все шесть лучиков конкретной снежинки одинаковы?

– Если мы полагаем, что лучи растут из центра, значит, в центре есть нечто, придающее каждому из шести лучей общий организующий принцип – как все дубы и все липы имеют общую природу и вырастают примерно одинаковой формы.

– Человек, говорящий о некой загадочной природе, подобен схоласту – этакий Аристотель в камзоле.

– Или в мантии алхимика, – добавил Лейбниц.

– Согласен. Ньютон бы сказал…

– Это который изобрёл телескоп?

– Да. Он бы сказал, что, если поймать снежинку, расплавить и перегнать воду, можно получить дистиллят – сущность, которая воплощает её природу в физическом мире и определяет форму.

– Да, это точный дистиллят алхимического мышления – веры в то, что всё непонятное нам имеет некую физическую сущность, которую в принципе можно выделить из грубого вещества.

– Мистер Гук, напротив, убеждён, что пути Природы созвучны человеческому разумению. Как биение мушиных крыл созвучно колебаниям струны и может войти с ним в резонанс – так и каждый феномен в мире может, в принципе, быть познан человеческим разумом.

Лейбниц сказал:

– И обладая достаточно мощным микроскопом, Гук мог бы, заглянув внутрь снежинки при её рождении, увидеть, как сцепляются внутренние части, словно шестерни в творимых Богом часах.

– Именно так, сударь.

– И этого-то он хочет?

– Такова неназванная цель его исследований – в это он должен верить и к этому стремиться, ибо такова его внутренняя природа.

– Теперь вы говорите как аристотельянец, – пошутил Лейбниц.

Он потянулся через стол, положил руку на ящичек и произнёс уже не шутя:

– Что часы для времени, то эта машина для мысли.

– Сударь! Вы показали мне, как несколько шестерён складывают и умножают числа. Превосходно. Но это не значит мыслить!

– Что есть число, мистер Уотерхауз?

Даниель застонал.

– Как вы можете задавать такие вопросы?

– Как можете вы их не задавать? Вы ведь философ?

– Натурфилософ.