Ртуть полностью

– Тогда вы должны согласиться, что в современном мире математика – сердце натурфилософии. Она подобна загадочной сущности в центре снежинки. Когда мне было пятнадцать, мистер Уотерхауз, я бродил по Розенталю – это сад на краю Лейпцига – и определил свой путь к натурфилософии: отбросить старую доктрину субстанциальных форм и положиться в объяснении мира на механику. Это неизбежно привело меня к математике.

– В свои пятнадцать я раздавал пуританские памфлеты на соседней улице и бегал от городской стражи – но со временем, доктор, когда мы с Ньютоном изучали Декарта в Кембридже, я пришёл к тому же, что и вы, заключению о ведущей роли математики.

– Тогда повторю свой вопрос: что есть число? И что значит перемножить два числа?

– Не знаю, но в любом случае не то же, что мыслить.

– Бэкон сказал: «Всё, обладающее заметным различием, по природе своей способно обозначать мысль». Нельзя отрицать, что числа в этом смысле способны…

– Обозначать мысль, да! Но обозначить мысль не значит мыслить – иначе перья и печатные прессы сами бы писали стихи.

– Может ли ваш разум манипулировать этой ложкой непосредственно? – Лейбниц взял серебряную ложечку и положил её на стол между ними.

– Без помощи рук – нет.

– И когда вы думаете о ложке, манипулирует ли ею ваш разум?

– Нет. Когда я о ней думаю, с ложкой ничего не происходит.

– Поскольку наш разум не может манипулировать физическими предметами – чашкой, блюдцем, ложкой, он манипулирует их символами, хранящимися в нашем мозгу.

– Тут я соглашусь.

– Вы сами помогали епископу Честерскому придумать философский язык, который – и в этом главное его достоинство – приписывает каждой вещи положение в определённой таблице. Это положение может быть обозначено числом.

– Опять-таки, соглашусь. Числа могут обозначать мысль, пусть и своего рода шифром. Но мыслить – совершенно другое дело!

– Почему? Мы складываем, вычитаем и умножаем числа.

– Положим, число «три» обозначает курицу, а число «двенадцать» – кольца Сатурна. Сколько будет трижды двенадцать?

– Ну, нельзя делать это произвольно, – сказал Лейбниц, – как Евклид не мог бы, проведя произвольные окружности и прямые, получить теорему. Должна быть строгая система правил, по которым производятся действия над числами.

– И вы предлагаете построить для этого машину?

– Pourquoi non?[44] При помощи машины истину удастся запечатлеть, как на бумаге.

– И всё равно это не мысль. Мыслят ангелы; эту способность дал человеку Господь.

– И как, по-вашему, Господь её нам даёт?

– Не знаю, сударь!

– Если подвергнуть перегонке человеческий мозг, удастся ли извлечь таинственную сущность – присутствие Божие на земле?

– Алхимики зовут её философской ртутью.

– Или, если Гук посмотрит на человеческий мозг в микроскоп, увидит ли он крошечные зубчатые колёса?

Даниель молчал. Лейбниц взорвал его мозг. Зубчатые колёса застопорились, философская ртуть капала из ушей.

– Вы уже объединились с Гуком против Ньютона касательно снежинок – могу ли я предположить, что вы придерживаетесь таких же взглядов касательно мозга? – с преувеличенной вежливостью продолжал Лейбниц.

Даниель некоторое время смотрел через окно в какую-то далёкую точку. Постепенно его мысль вернулась в кофейню. Он покосился на арифметическую машину.

– В одной из глав «Микрографии» Гук описывает, как мухи вьются над мясом, бабочки – над цветком, комары – над водой, создавая видимость разумного поведения. Однако он считает, что пары́, исходящие от мяса, цветов и прочего, включают некий внутренний механизм. Другими словами, он считает, что эти твари не разумней ловушки, в которой животное, хватая приманку, тянет за нить, привязанную к мушкету. Дикарь, видя, как ловушка убивает зверя, сочтёт её разумной. Однако ловушка не разумна, разумен человек, который её придумал. Так вот, если вы, изобретательный доктор Лейбниц, создадите машину, которая будет якобы мыслить, – будет ли она мыслить на самом деле или только отражать ваш гений?

– С тем же успехом вы могли бы спросить: мыслим ли мы? Или только отражаем Божий гений?

– Предположим, я бы задал этот вопрос – что бы вы ответили, доктор?

– Я бы ответил: и то и другое.

– И то и другое? Невозможно. Должно быть либо то, либо это.

– Не согласен с вами, мистер Уотерхауз.

– Если мы всего лишь механизмы, работающие по правилам, которые положил Господь, то все наши действия предопределены и мы на самом деле не мыслим.

– Однако, мистер Уотерхауз, вас воспитали пуритане, верящие в предопределение…

– Воспитали, да… – он не договорил фразу.

– Вы больше не верите в предопределение?

– Оно не созвучно моим наблюдениям, как пристало хорошей гипотезе. – Даниель вздохнул. – Теперь я вижу, почему Ньютон избрал путь алхимии.

– Когда вы говорите «избрал», вы подразумеваете, что он отринул другой путь. Значит ли это, что ваш друг Ньютон исследовал идею механически детерминированного разума и отверг её?

– Если он исследовал её, то лишь в страшных снах.

Лейбниц поднял брови и некоторое время смотрел на чашки.