На первый взгляд, собравшихся тут было примерно две дюжины. Как и все солдаты, эти производили впечатление битых жизнью людей. По сравнению с обычными городскими жителями (даже с прочими ромеями), они как бы усохли от солнца, от ветра, от непогоды и неба, которое круглые сутки было над ними. Кожа на их лицах, руках, на груди была загорелой почти дочерна, сильно обветрилась, огрубела. Ни в одном из них не осталось ни жиринки. Тела состояли из костей, жил и твердых, как дерево, мускулов. Другим было не выжить.
Виделись и шалаши. Для полноценного армейского лагеря было слишком тихо. Не визжали кони, не блеяли овцы.
Тишина и дух уныния витали над этим местом.
Двух вернувшихся ромеев встречали негромкими приветствиями. Люди подтягивались к ним, чтобы узнать о том где они были, что видели, откуда кони, вещички и не принесли ли они еды. Среди расспрашивающих были и те, кто, заложив большие пальцы за ремни, молча стояли и внимательно слушали, изучающе глядя на Теодора, и на его выделяющуюся, богатую, в сравнении со всеми, экипировку.
Пока эти двое рассказывали всём о своих приключениях, Теодор попросил показать ему старшего из присутствующих.
Его и провели к одному из костров, у которого лежали люди, ткнув пальцем в одного, рядом с которым лежало короткое копье, символ власти офицеров в ромейских турмах — эспонтон.
— Вот этот старший.
Старший среди беглецов лежал, молчал, кашляя и порой харкая кровью. Одна сторона его лица страшно опухла. В нём с трудом можно было узнать гемилохита Натана Молинара, командира его кентархии.
Передвигаться гемилохит уже не мог. Он порой пытался что-то показать знаками, но никто ничего не понимал. Моленар не мог принимать пищу, и только порой еле-еле глотал тёплую воду.
Теодор посидел рядом с ним. Хоть и никогда не было особого взаимопонимания между ними, он сочувствовал храброму зарубежному офицеру, который получил тяжёлое ранение в войне за восстановление империи в том числе.
Прежде чем он ушёл, Моленар за кряхтел, привстал и выплевывая тёмную кровь, пододвинул ему эспонтон. Это видели бывшие рядом люди, и никто не сказал Теодору ни слова, когда он забрал его с собой.
Лемк слишком устал за день, и когда увидел несколько человек из своей кентархии, соорудил немудреную постель и согревшись у костра — сам не заметил, как уснул. Глубокой ночью, когда все уже спали, проснулся. Да, посты не выставлены. Да, опасно. Но 👦 пообещал себе подумать об этом утром и вновь крепко уснул.
Проснулся по привычке на рассвете, одним из первых и промерзнув от весенней свежести, отправился разводить костер. Там, где лежал Натан Моленар, стояли пару латинян.
Взглянув на Лемка, один из них сплюнул:
— Лейтенант подох!
Гемилохит лежал точно так же, как вчера его Лемк и оставил. Только закоченевший, абсолютно спокойный и полностью мертвый. Белое, молочное лицо, полуприкрытые веками белёсые глаза, посиневшие губы.
Лагерь пробудился и все начали обсуждать главный, насущный вопрос: Кто будет главным и что вообще делать?
Теодор считал, что ответ на первый вопрос может быть только один: старшим по званию среди собравшихся был он, и дальнейшие дискуссии были бесполезны. Однако был ещё один человек из латинян — декарх латинян, настоящий сицилиец (в отличие от ромеев Сицилийской турмы) Гастон Манкузо, заявивший о том, что именно он становится теперь главным. Главным его доводом было то, что именно Моленар и он вывели большую часть из находившихся в лагере солдат из-под удара наседавших агарян. Были у него и товарищи — Фоти, Каррадо, Иво, Джачинто и несколько ромеев не из родной теодоровской турмы.
В ходе возникшей перепалки, на сторону Лемка встали Рыжеусый Евстафий и Болтливый Константин, и ещё человек семь: пару Аркадиев, Влас, Харитон, Орест, Митрофан и Ефим (как узнал он позднее). Мало того, что Моленар отдал ему свой эспонтон и Теодор был свой, из своей турмы и старший по званию. Так ещё Константин разболтал о том, какая бойня была на дороге, и что Лемк устроил с десятком патруля. Это добавило очков в пользу Теодора. Ну и все помнили ситуации в казармах, когда были новобранцами, и как эти иноземцы гнобили тех, кто не держался за своих.
Ну и группа неопределившихся, смотревших сонно-озабоченными взглядами за тем, что вообще происходит. Кто-то из них, как и Лемк, только подошли и были не в курсе всей ситуации, кто-то сам собирался уходить и не искал кампании.
Если первоначально всё шло довольно вежливо и мирно, то в более агрессивную перепалку разговор скатился после того, Теодор увидел, как Каррадо отвязывает трофейного коня.
— Руки прочь! Не услышал? — Теодор в накатившем бешенстве так пнул под зад итальянца, что тот укатился в кусты. Прошло не слишком много времени как он, раскрасневшийся от гнева и унижения, с кинжалом попытался накинуться на Теодора, но получил по лицу скьявоной в ножнах и сел на землю отдохнуть.
Люди Манкузо вынули клинки — сторонники Лемка выхватили свои.
